Темные удовольствия

Час спустя настало время вылезать из чертового джакузи. Лили и Кейден уже ушли, несомненно, чтобы окрестить его комнату в общежитии. Изабель тоже исчезла, оставив Маркуса с синими яйцами, и теперь ему некуда было идти, пока его сосед не закончит трахать свою девушку в их комнате.

Маркус и Ева говорили об Ашере и его учебе в Денвере, пока она изо всех сил старалась меня игнорировать.

Во время паузы в разговоре Маркус хитро ухмыльнулся мне.

— Итак, Беккет, почему ты вышел из игры? Что-то не так с Евой?

Она замерла.

Я бросил на Маркуса убийственный взгляд.

— Я просто передумал играть.

Маркус покачал головой.

— Ты имеешь в виду, что слился. Она слишком женственная для тебя, да?

— Заткнись, Бэйли.

Он рассмеялся.

— Ты же знаешь, что это означает, что игра не закончена, верно? Ева была участницей, и она до сих пор не получила свой поцелуй.

Дурное предчувствие закралось в мой живот. Я понял, что Маркус скажет дальше, еще до того, как он открыл рот.

Он усмехнулся Еве.

— В интересах сохранения целостности игры и соблюдения правил, я заменю Беккета и поцелую тебя, Ева.

— Ни за что, блядь, – выпалил я.

Глаза Евы метнулись к моим. Я видел момент, когда она передумала отказываться от диковинного, нелепого предложения Маркуса и решила принять его.

— Да, ты прав. Мы должны следовать правилам, не так ли, Беккет? – Она кивнула в мою сторону и объяснила Маркусу: — Беккет любит правила.

— Вот как? Я этого не знал. – Маркус ухмыльнулся и подплыл ближе к Еве.

— Ты уверена, что хочешь этого, Золушка? – Я обратился к Еве, мой голос был низким и полным злобного обещания. Она думала, что ее наказание это пустые угрозы? Ей предстояло узнать, что это не так. Не путем увольнения ее мамы, конечно. Если бы я действительно выгнал Мелли, то лишился бы рычага воздействия. К счастью, у меня было множество других идей, как наказать свою своенравную маленькую соседку.

— Я просто следую правилам, Бек. Как ты любишь, – отрезала она, ухмыляясь так, будто заработала очко.

Бек. Старое мамино прозвище. Я ненавидел, когда его использовали, но почему-то в устах Евы оно звучало иначе. Оно было другим. Новым. Я не возражал против этого.

— Где тогда повязка? – вмешался я, когда Ева и Маркус сместились поближе друг к другу.

Ее девственно-белый хлопковый топик стал полностью прозрачным в воде, и теперь ее темные соски подмигивали мне. Маркус, должно быть, тоже их видел. Темная одержимость наполнила меня, иррациональная и неоспоримая. Я протянул руку, схватила фанатский шарф Геллионов, лежащий в пределах досягаемости от джакузи, и бросил его Маркусу.

— Правила есть правила, – нараспев произнес я.

Она закатила глаза, из нее так и лилась дерзость. Это злило и возбуждало одновременно.

Просто продолжай пополнять свой счет, Золушка. Я с удовольствием заставлю тебя заплатить.

Маркус завязал ей глаза шарфом, а затем вопросительно поднял бровь. Я мотнул головой в сторону ступеней. Я хотел, чтобы он ушел.

На этот раз Маркус просто усмехнулся. Он уже всё сказал раньше. Я был лжецом. Я замечал Еву во всех отношениях. Ничего не мог с собой поделать. Я видел ее во снах. Но он понятия не имел о том, что она сделала, и обо всем, что произошло между нами. Начиная прямо с нашей первой встречи, когда нам было по тринадцать лет, и она увидела то, что никогда не видела ни одна живая душа. Вплоть до всех тех признаний, произнесенных шепотом в темноте, которые она отвергла, когда ушла, оставив меня без внимания в больнице.

Никому нет дела до тебя, Беккет. Ева стала просто еще одним доказательством того, что моя мачеха была права все эти годы.

— Маркус? – Тихо позвала Ева. Теперь у нее были завязаны глаза, и она была чертовски соблазнительна.

Я придвинулся ближе. Маркус без возражений покинул джакузи, предоставив мне возможность сосредоточиться на моей новой маленькой зависимости. Заменил ли я свое пристрастие к болеутоляющим таблеткам мыслями об этой девушке? Возможно. Однако не это делало меня безумным. Мое безумие проявлялось в том, что я хотел, чтобы она плакала и умоляла меня о прощении. Чтобы она ползала передо мной. Я вырос в окружении всей роскоши в мире. Никогда не было ничего, что я не мог бы получить. До Евы. Я хотел, чтобы она сдалась. Я хотел, чтобы она извинилась и сделала это искренне, черт возьми.

Ты хочешь, чтобы та ночь была настоящей.

Нет. Мне наплевать на это, – возразил я голосу в своей голове. Я хотел лишь погубить наконец девушку, которая всегда видела во мне слишком много. Все приходит к тому, кто ждет, а я ждал возможности сломать свою маленькую Золушку много лет.

Ева притихла, уязвимая, красивая и такая чертовски доверчивая. Выбившиеся пряди спускались по ее влажной шее и касались плеч. Ее полные губы были приоткрыты, готовые к поцелую. Поцелую Маркуса. До сих пор она отстойно следовала моим правилам.

Темная ярость разлилась в моей груди при мысли о том, что она позволила бы Маркусу поцеловать ее. Верхушки ее потрясающих грудей торчали из воды, блестящие и гладкие, требующие моего внимания. Я был чертовски тверд в течение последнего часа, и недостаток кровообращения сказывался на моем мозге. Я без тени сомнения знал, что мне нужно прикоснуться к ним снова.

Я наклонился и легко поцеловал ее, как, по моим представлениям, сделал бы Маркус. Она замерла, не реагируя. Что-то первобытное и беспричинное во мне порадовалось тому, что она никак не отреагировала. Через секунду Ева расслабилась, явно решив, что выполнила свою роль в игре. Моя рука сомкнулась на ее затылке, и я снова захватил ее губы, на этот раз в карающем поцелуе, который был предназначен только для нас двоих. Я требовал ее подчинения, и она сдалась мне. Всего через несколько секунд после того, как я накинулся на неё, она ответила мне взаимностью с не меньшей страстью. Мой язык пробился в ее рот, лаская ее, и она резко выдохнула, прижимаясь к моей груди. Я целовал ее безжалостно, не останавливаясь ни на секунду, и она целовала меня в ответ.

Я привлек ее в свои объятия; прикосновение ее влажной кожи вызывало привыкание. Вода смягчила наше столкновение, и я сел на скамейку в воде, притягивая ее к себе на колени. Она охотно подалась вперед, раздвинув ноги, чтобы оседлать мои бедра и устроить свою киску прямо на моем члене.

Давление было чертовски потрясающим после целого часа стояка и желания. Она задвигалась вдоль длинной, жесткой выпуклости, инстинктивно понимая, что нам обоим нужно. Ее руки поднялись к моим щекам и обхватили лицо, точно так же, как в ту ночь. Это была нежность, которой я никогда не испытывал и на которую не имел права.

Никто не видел меня так, как она, и я ненавидел это в ней. Я хотел придушить ее. Я хотел утопить ее. Я хотел, чтобы мое имя было первым, о чем Ева думала утром, и последним, что она вспоминала ночью. Я хотел владеть ее мыслями, как она владела моими.

Я держал ее влажное, податливое тело у себя на коленях, положив одну руку ей на поясницу, а другую – на затылок, удерживая ее в ловушке, на случай, если она даже подумает о том, чтобы отстраниться. В этот момент мы были одни на крыше, однако, я не смог бы остановится, даже если бы кто-то прервал нас.

Мой язык скользил между ее губ, поглощая ее, забирая все, что я хотел, и оставляя ее бездыханной. На вкус она была точно такой же, как в ту ночь. Как что-то опасное, вызывающее привыкание.