Темные удовольствия

— Я уверена, что твой отец любит тебя, – решительно сказала Ева.

— Я бы не стал на это ставить. Может, он и любил меня когда-то, когда была жива моя мать, но с того дня, как она умерла, он возненавидел меня. Теперь я для него просто испорченный лжец, преступник… наркоман.

Ева молчала. Я не мог видеть ее лица и был рад этому. Здесь, в интимной темноте, было удивительно легко открыться ей.

— Мне очень жаль, – сказала она наконец, не утруждая себя тем, чтобы успокоить меня или доказать, что я неправ.

— Ну, только одна из этих вещей – из-за тебя, – вздохнул я.

— Беккет, – начала Ева, повернувшись так, что ее лицо оказалось рядом с моим плечом.

— Не надо. Мне не нужна твоя жалость или утешение. Я знаю, кто я.

Ты сломлен, Бек. Тебя уже не спасти. Ты никому и никогда не будешь нужен. Слова Колетт навсегда врезались мне в сердце.

Снаружи раздался еще один выстрел. Ебаный ад. Они убивали заложников? Стреляли в копов? Я понятия не имел. Ева подпрыгнула, прижимаясь ко мне ближе, и я чисто инстинктивно поднял руку. Она зарылась в мой бок, как испуганный кролик. Я опустил руку, обнимая ее. Ее горячее дыхание коснулось моей шеи, посылая дрожь по всему телу.

— Ты считаешь себя ужасным человеком… в то время как я откладывала деньги на покупку кроссовок, вместо того чтобы больше помогать маме. Прямо перед встречей тобой я разозлилась, когда оплачивала ее лекарства, потому что повышение цен свело на нет все мои сбережения за этот месяц. Так что, все мы не подарки, – пробормотала Ева.

Она чуть не вызвала у меня смех своим сухим тоном.

— Желание купить новые кроссовки не делает тебя ужасной.

Ева пожала плечами.

— Может, не все мы плохие всё время, но иногда каждый из нас бывает плохим. – Она вздохнула. — Я ужасна внутри, там, где никто не видит, – объяснила она, все еще прижимаясь к моей груди.

Ева солгала раньше; она была холодной. Я решил пока не отталкивать ее.

— Например? – спросил я. Честно говоря, меня не очень волновало, какими моральными дилеммами Ева изводит себя – она понятия не имела, что в действительности значит быть ужасной, – но поддержать разговор было лучше, чем сидеть в тишине, ожидая звуков выстрелов.

— Например… я постоянно завидую другим. Чирлидершам, тем, кто живет в красивых домах, детям с двумя родителями, людям, чья работа не заключается в уборке. Насколько это жалко? Я всю жизнь хотела принадлежать этому месту, но почему-то просто не могу представить, что это произойдет. Я всегда буду другой.

— Это умеренно ужасно. Из нас бы вышла хорошая пара. Завистливая девочка и одинокий мальчик. Не переживай, Золушка. Каждый кому-то завидует.

— Только не ты. На твоем месте я бы никогда больше никому не завидовала, – сказала Ева, приподнимаясь так, чтобы посмотреть на меня, пока ее рука покоилась на моем бедре.

Я сомневался, что она имела хоть малейшее представление о том, насколько близка была к тому, чтобы снова прикоснуться к моему члену. Ева была невинна до такой степени, что у меня опять заныли яйца.

Я хочу трахнуть ее снова. Я хочу держать ее в своей постели и трахать каждую ночь.

Желание возникло неожиданно, и я выбросил его из головы.

— Ты так думаешь, потому что не знаешь меня.

Она закатила глаза.

— Я знаю тебя с тринадцати лет.

— Нет, по-настоящему нет. Никто по-настоящему не знает меня. Никто не хочет знать.

Ева открыла рот, без сомнения, чтобы поспорить со мной, поскольку это был ее любимый способ общения, но я не расслышал ее слов.

Дверная ручка безумно задребезжала.

Снаружи раздался крик.

— Кажется, здесь кто-то есть!