Страница 3 из 12
И вот наступила кульминация! Изабелла отпустила кольцо, заслышав скрип и бурчание с той стороны; замок, проглотив свой железный язык, позволил дверям распахнуться; навстречу незнакомке вышел le patriarche собственной персоной. Их взгляды пересеклись впервые: его колючий сверкающе-пепельный взор из-под торчащих, как у филина, бровей, и её голубовато-дымчатые зеницы, оперённые тонкими изогнутыми ресницами. Они рассматривали друг друга пару мгновений, достаточных для того, чтобы составить первое впечатление о собеседнике, после чего дядюшка, откашлявшись, разомкнул уста и…на этом моменте фантазия Кроулинга постоянно давала сбой. О чём они говорили в тот злополучный полдень? Лишь ветер да птицы на обнажённых ветвях были свидетелями сего разговора, после которого Изабелла прочно вошла в жизнь старика. Даже дурачок Сэм не мог пролить свет на сие таинство, ибо, получив порцию затрещин, уполз обратно в чулан, к влажным мечтаньям о рыжей промежности давешней служанки, открывшейся ему ненароком в процессе подглядывания за оной в замочную скважину. Остальные обитатели дома знали о произошедшем на крыльце и того меньше. Не у кого Кроулингу было выудить недостающие кусочки мозаики. Разве что у самой Изабеллы – но это исключено. Она никогда не скажет ему правды. Она это одна большая ложь.
Разоблачение Изабеллы стало не единственной заботой Кроулинга. Всё-таки он приехал сюда не ради обмена колкостями с этой девицей и даже не ради прощания с дурнопахнущей восковой куклой, бывшей когда-то его родственником. Кроулингу были чужды сентиментальность и чувство долга – он всегда руководствовался лишь собственной выгодой. К сожалению, эта черта характера передалась ему от дяди. Тот тоже любил использовать ближних, манипулировать ими, зная, что у него есть такое оружие, от которого любой из насмешников и недоброжелателей мигом превратится в послушную собачонку. Конечно, не на всех, но, по крайней мере, на Кроулинга это оружие действовало безотказно. Теперь же, когда трон дряхлого короля-рыбака, так и не дождавшегося последнего исцеления, окончательно опустел, можно было без лишних проблем прибрать к рукам его «Святой Грааль». Вот только не всё так просто на деле, как на словах. Путь к «Граалю» тернист и усеян ловушками, спрятанными в невзрачных коридорах, опустевших залах и загаженных комнатушках этого древнего дома-артефакта, следом за своим владельцем стремящегося в небытие. Кроулинг видел желаемое лишь трижды: первый раз – издалека, смутно; второй раз – уже в руках у самого дядюшки, с трепетным придыханием и искрящимся безумием в глазах излагавшего племяннику свой секрет; третий раз – тайком, из-под шторы в гостиной, наблюдая за действиями старика, убирающего главную свою ценность в сейф за книжными полками. По движениям ручки Кроулинг запомнил комбинацию, но взламывать сейф не посмел. Открыв же его недавно, сразу после похорон, он обнаружил внутри лишь пачку банкнот, свидетельство на землю, помеченное размашистой подписью столичного нотариуса, несколько драгоценностей и связку писем – того самого, «Грааля», и след простыл. Хрыч его перепрятал. Даже после смерти он остался собой.
Кроулинг был раздосадован. Кроулинг был обижен. Кроулинг был взбешён. Он слишком долго ждал – и вот, в шаге от цели его так гнусно и так по-издевательски обвели за нос. И уж конечно в этом деле Изабелла сыграла не последнюю роль. Раз он знал тайну старика, то и она, загадочная фаворитка-наперсница, не могла оставаться в неведении относительно дядиной «реликвии». Скорее всего, именно её цепкие ручонки вскрыли палевую дверцу сейфа, в то время как его несчастный хозяин ещё корчился в предсмертных муках, и извлекли наружу «вещь», то единственное, что во всей этой усадьбе имело хоть какое-то значение для Кроулинга. И раз уж речь зашла об этом, то стоило бы немного приподнять завесу таинственности над сим уникальным предметом.
Собственно, предмет – не самое подходящее слово для его обозначения. Правильнее будет использовать латинское «substantia». Именно так его именовал дядюшка Кроулинга в том единственном разговоре, что случился у них однажды за полночь, в кабинете, ныне прозябающем в бесхозности. Старик немного выпил за ужином, отчего был в лучшем расположении духа, чем обычно. Он привёл Кроулинга к себе, плотно затворил за ними дверь, запер её на ключ, а после этого, сопровождаемый испуганным и недоуменным взглядом племянника, объявил, что у него есть кое-что поистине удивительное. И в тот же миг «substantia» была явлена Кроулингу во всей красе, отчего он не смог сдержать восхищённого вздоха. Картинка сия до сих пор жива в его памяти, ночами даруя ему то ли успокоение, то ли беспокойство. Жаль, что лицезрение «substantia» длилось так недолго. Дядюшка лишь потравил ему душу в угоду своему самолюбию, а после вновь приютил «святыню» в своём кармане. «Думаю, тебе бы хотелось узнать, что я только что тебе показал?» – спросил он, наклонившись поближе к Кроулингу. Тот беззвучно кивнул, выражая этим жестом своё горячее желание. Старец скривил губы в театральной гримасе и заговорил басовитым голосом, излагая один за другим факты касательно «substantia». Кроулинг внимал ему со всё возрастающим вниманием. И постепенно история сия, проев дыру в его бренной оболочке, добралась до самого центра сознания, угнездившись в нём idée fixe. А услышал он следующее…
ФРАГМЕНТ УТРАЧЕН
…и теперь, зная всё, он не мог уже отделить себя от «substantia», от стремления обладать ею. Его мысли, его чувства, его поступки были подчинены лишь одной этой цели. Но как бы Кроулинг не тянулся к «substantia», та не давалась ему в руки. Найти иголку в стоге сена – задача, требующая непомерных усилий и безграничного времени, а их у Кроулинга как раз было в обрез. Наверное, не стоило и пытаться – он часто убеждал себя в этом, взывая к собственному благоразумию. Но образ «substantia», застрявший у него в голове индейской стрелой, манил и звал к себе, словно обнажённая ундина, утягивающая доверчивых глупцов на дно реки. А потому Кроулинг твёрдо решил, подобно спартанскому войну, возвращающемуся домой либо с щитом, либо на щите, не покидать усадьбы, пока не отыщет «substantia», или пока не станет слишком поздно.
Однако вся эта пафосная бравада имела бы больше смысла, если бы его поход в дядюшкин кабинет не завершился так бесславно. Вместо долгожданного приза Кроулинг унёс из него только уязвлённое самолюбие и отпечатанный на машинке манускрипт, пропахший гнильём, печалью и старческим слабоумием. Вряд ли в нём могло быть хоть что-то занятное. Разве только…и тут Кроулинга настигло предчувствие. А что если дядя доверил то, что не мог произнести вслух, этим отсыревшим страницам? Вдруг именно в них и прячется разгадка, ключ к тайнику его души? Кажется, Изабелла говорила, что перед кончиной старик писал уже не мемуары. Но что же тогда? Явно, не детскую сказку о говорящих зайчатах и не сентиментальный роман о благородной девице, одолеваемой отвергаемой обществом влюблённостью. Дядюшка, конечно, мнил себя творцом, непризнанным гением, но дальше утомительного перечисления фактов, сопровождаемых ещё более утомительными подробностями из разряда: какого цвета были пуговицы на мундире у полковника Доккери, или сколько бокалов пунша выпивал за обедом мистер Смитсток – он не лез. Метафоры, словесные игры, закрученные сюжеты – эти приёмы оставались для дядюшки непосильными. Он был самым примитивным в мире реалистом, выбирающим из всего многообразия жизни лишь её монотонность. Однако сейчас именно эта черта дядюшкиной прозы могла принести Кроулингу пользу, если его догадка относительно содержания заполученной им рукописи окажется верной.
На дворе постепенно сгущались сумерки. Кроулинг спустился вниз, производя каждым своим шагом скрипучую дрожь в расшатанных половицах, и скрылся в хозяйской спальне, где вынужденно обитал с тех пор, как приехал в усадьбу. Комната сия, не в пример шикарным опочивальням из господских домов прежней эпохи, была небольшой, даже тесной – дядя ограничивал в роскоши не только домашних, но и самого себя. Всё её убранство состояло из огромной кровати, преграждавшей путь любому желающему пройти от двери до задрапированного траурным крепом окна, прикроватного столика, на коем Кроулинг держал некоторые свои вещи: керосиновую лампу (сменившую на своём постаменте устаревший астральный светильник дядюшки), перьевую ручку, выпуск замусоленной и зачитанной до дыр столичной газеты двухнедельной давности, сообщавший о трёх пожарах, двух свадьбах и одном занимательном назначении в Кабинет министров, галстук-бабочку, шляпу-котелок, перочинный ножик, колоду карт с изображениями персонажей Шекспира и засушенную муху, коею Кроулинг брезговал смахнуть со стола – а также, платяного шкафа, еле-еле втиснутого в угол между кроватью и стеной. Дабы разогнать окутывавшую спальню мглу, Кроулинг первым делом зажёг лампу, что вырвала клочок помещения из привычного для этого дома забытья. Разувшись, он прилёг на объёмистое ложе, что перешло к нему прямиком от дядюшкиного трупа, и, пододвинувшись поближе к свету, поднёс к лицу пожелтевшие страницы, набранные по-типографски ровной чеканкой. Вот что Кроулинг прочитал на них: