Береговая операция

Елена Черемисина унесла в могилу свое подлинное имя и кличку "Монахиня". Только три года спустя, когда на территории нашей страны был арестован матерый шпион Людвиг фон Ренау, полковник Любавин и майор Чингизов узнали, кто был резидентом группы "Октан", пытавшейся осуществить в Советабаде шпионскую "Береговую операцию".

Арестованным Никезину и Соловьеву было предъявлено обвинение в шпионаже. Виновными они себя не признали.

Кокорева и Фоттхерта привезли из Москвы накануне.

В середине дня прямо с поезда в Комитет явились Октай Чингизов, Адиль Джабаров, Александр Денисов и доложили о выполнении задания.

Час спустя оперативный дежурный доложил полковнику Любавину о том, что на его имя самолетом доставлена посылка из Киева.

- Давайте ее сюда, - приказал Любавин.

В кабинет внесли большой фанерный ящик.

Когда ящик был вскрыт, в нем оказались гитара, чемодан и какой-то плоский предмет, тщательно обернутый в бумагу. Сверху лежал конверт, на котором четким почерком было выведено: "Полковнику А.К. Любавину, лично". Внизу стоял обратный адрес: "Киев, почтовый ящик 25, Н. Семиреченко".

Любавин вскрыл конверт и прочитал: "Уважаемый Анатолий Константинович, хозяйка этих вещей не явилась за ними. Посылаю их вам. Возвращаю и вашу папку. Она проявлена мною. Все ясно, все, с точки зрения логики фактов и непреложных доказательств, стало на свои места. Считаю себя обязанным сказать вам всю правду: я сомневался до последней минуты, думал - вы ошибаетесь, и, признаюсь, надеялся и желал этой ошибки. Теперь, конечно, надеяться больше не приходится. Я не могу не сказать, что горько сожалею об этом. Я был бы перед вами, Анатолий Константинович, в неоплатном долгу, если бы не написал вам этих откровенных строк".

- О каком долге он говорит? - спросил Любавина Чингизов, когда Анатолий Константинович показал ему письмо.

- Так, был у нас с ним один разговор, - ответил Любавин. - А теперь надо начинать допросы. С кого? - спросил он вслух и сам же ответил: - С Никезина. С него начала вязаться ниточка, с него и клубочек будем распутывать.

Никезина допрашивал Александр Денисов.

- Вы ознакомлены с предъявленным вам обвинением? - спросил он арестованного.

- Да, предъявили, стрелять меня собираетесь?

- Это определит суд. Признаете себя виновным?

- Нет. Ни в чем не виноват. Мастер я, рабочий человек. Зря меня сцапали.

- Почему вы убили Худаяра Балакиши оглы?

- Никого я не убивал.

- Что вы посылали в Москву через Василия Кокорева?

- Никакого Кокорева я не знаю, ничего в Москву не посылал.

- Вам дается очная ставка с Кокоревым.

Денисов поднял трубку, коротко распорядился, и через пару минут в его кабинет ввели похудевшего, утратившего весь свой лоск Василия Кокорева.

- Знакомы? - обратился Денисов к Никезину.

- Знаком, - безнадежно махнул рукой Никезин и, зло взглянув на Кокорева, ехидно процедил: "Полинял, любовничек".

По указанию Денисова, Кокорев кратко повторил свои показания об убийстве Худаяра и о посылке его с фотоаппаратом "Зенит" в Москву. Кокорева увели.

Никезин понял, что упираться больше не имеет смысла. "Нужно играть в откровенность, зарабатывать жизнь. Только бы добраться до лагерей, а там найду себе пути-дорожки. Есть у меня кое-что на черный день", - думал он. И он рассказал о том, как якобы попал на фронте в плен, как мучили его гестаповцы как, не выдержав пыток, он согласился стать шпионом. Учился в разведшколе и был заброшен в Советабад. Рассказывал обо всем так, будто сам он невинная жертва, злые люди его попутали, и что здесь, в Соватабаде, Соловьев и Татьяна Остапенко под страхом смерти заставляли его передавать их шпионские донесения.

О том, что он был кулацким сыном, что после того, как сослали его отца, Тараса Нечипуренко, он убил председателя сельсовета, запалил колхозный хлеб, а потом махнул темной ночью через Буг в панскую Польшу и продался там польской разведке, Никезин, разумеется, не стал рассказывать следователю.

Закончив показания, Никезин спросил Денисова, может ли он обратиться с просьбой.

- Слушаю вас, - ответил Денисов.

- Туфли у меня, - указал на свои ноги Никезин, - жмут, хоть караул кричи. Ноги, видать, отекли, почками я страдаю. Так нельзя ли дать знать жене моей, Волковой Анастасии, чтобы она из дому мои старые кирзовые сапоги принесла, валяются там они у меня в солдатском сундучке.

- Хорошо, - ответил Денисов, - скажем. - Подпишите протокол.

Никезин стал подписывать протокол, а Денисов снял трубку, доложил Любавину, что допрос Никезина окончен, и спросил, не желает ли полковник задать вопросы обвиняемому.

Любавин зашел в кабинет к Денисову, бегло просмотрел протокол допроса и заметил:

- Ну, что ж, для начала ничего, почти правдоподобно, хотя особых новостей вы, Никезин, нам не сообщили. Не вижу я в протоколе имен тех, кто приехал к вам на связь в Москву.

- Упустил, гражданин полковник, прошу прощения. Чего мне их, гадов, прятать, я себя не пожалел. Роберт Фоттхерт должен был прибыть, не знаю сейчас он в каких чинах, а когда-то у начальника своего Людвига фон Ренау правой рукой был, вот эту руку мне подстрелил за то, что я отказывался против своих идти.

- Ну, вот это уже кое-что новое, Никезин, - заметил Любавин. - На сегодня с вас, пожалуй, хватит. А что вспомните - скажете сами. Мы еще вас вызовем.

- У обвиняемого есть просьба, - доложил Денисов.

- Какая?

- Просит разрешить доставить ему из дома солдатские сапоги, говорит, туфли жмут.

- А, сапоги, - между прочим заметил Любавин. - Мы их уже доставили сюда вместе с вашим аккордеоном. Можем их вам дать. Только каблук у левого сапога не в порядке, набоечка оторвалась.

До этого Никезин сидел с понурой головой, чуть улыбаясь виноватой улыбкой и всем своим видом выражая раскаяние. Но когда Любавин, будто невзначай, сказал об оторвавшейся набойке, Никезин поднял голову, лицо его налилось кровью, в глазах засверкала волчья злоба, и он прохрипел:

- Дознались, сволочи, последнее отняли! Подавитесь! Стреляйте меня, на черта сдалась мне ваша жизнь!

- Неужели, Никезин, пара стоптанных сапог вам дороже жизни? невозмутимо спросил Любавин. - Поедете в лагерь, поработаете, новые сапоги дадут.

- Лагерь! Работать, гнуть шею! Хватит! Не этого я в жизни искал.

- А чего?

- Вам, голодранцам, не понять. Богато жить хотел! Владеть хотел!.. Чтобы мне люди в пояс кланялись, а не самому горбатить.

- Так ведь и богатые что-то делают, Никезин. Кулаки раньше и то владеть-владели, а в поле работали.

- Так то ж на себя, а не на колхоз! Эх, да разве вам понять, чего вы меня лишили! Стреляйте, окончился мой с вами разговор.

И вдруг - это было совершенно неожиданно - он уткнул лицо в кулачища и не заплакал, а завыл, как воют волки, выгнанные стужей из лесов на безлюдные зимние дороги.

Боб Кембелл вначале настойчивее разыгрывал на допросе шофера Владимира Соловьева. Он начал подробно рассказывать о делах в гараже. Глядя невинными глазами на Любавина и Чингизова, рассуждал о том, что если, мол, его арестовали за аварию, которая произошла на Нагорном шоссе, так он в этой аварии совершенно не виноват, автоинспекция в этом разобралась.

- Не верите, вот снимите трубочку и позвоните Полковнику Алиеву, убеждал он следователя. - Он вам скажет, что в этой аварии не я, а Рудняк Алексей виноват, что на полуторке работает.

Следователи слушали его молча, не перебивая, никаких вопросов не задавали. И Кембелл в конце концов умолк. Молчание затянулось, и чем дольше молчали следователи, тем больше терял он свою самоуверенность, и, хотя продолжал еще смотреть так же спокойно, в голове его с судорожной быстротой вертелись вопросы: "Кто продал? Татьяна? Нет, она сама вся в крови. Никезин? Этот продаст, но русские не платят денег за такие вещи. Может быть, эта белобрысая ведьма в очках? Кто она? Я о ней ничего не знаю, а она знает обо мне все...".