Береговая операция

- От своей матери этот славный малый, - дополнил рассказ Кинг и ласково потрепал по плечу Боба, - унаследовал отличный русский язык и целый ворох воспоминаний о Советабаде. Она была дочерью адвоката и доверенного лица крупного нефтепромышленника. От отца Боб, к счастью, не унаследовал ничего, если не считать пая в бензоколонках. Не обижайся, Боб, - обратился к Кембеллу Кинг, - твой отец Гарольд совсем неплохой парень, но он неважный бизнесмен и очень сентиментален, судя по истории его брака. И, кроме того, он слишком англичанин, ему до сих пор не хватает хорошего нью-йоркского произношения.

- Я не спорю с тобой, ты прав, Арчи, - ответил Боб. - Можно мне стаканчик виски?

- Да, пожалуйста, налей сам.

- Я люблю без соды, - заметил Боб и, налив себе полный стакан, стал пить маленькими глоточками.

- Так вот, друзья, наша беседа затянулась, - сказал Кинг, - а я привык рано ложиться спать, да и вам лучше вовремя добраться до места. Я думаю, что все ясно. Вы, Ренау, захватите сейчас Боба с собой и, предупреждаю вас, головой всех своих агентов вы мне должны поручиться за его безопасность. Иди, Боб, мальчик мой, собирайся, пора в дорогу. Когда Боб ушел, Кинг спросил у Ренау:

- Вам сейчас деньги нужны?

- Нет, я сумею обеспечить агентов всем необходимым.

- Отлично, - заметил Кинг. - С вами у нас встречи впереди. Послезавтра вы еще застанете меня здесь, а отсюда мы уедем вместе. Я не продумал пока деталей, но мне кажется, что вам будет лучше всего стать гражданином Соединенных Штатов Америки. Это вам развяжет руки для всей вашей дальнейшей деятельности. Мне почему-то кажется, господин Ренау, что вас ждет большое будущее. А я довольно редко ошибаюсь в людях.

Ренау, польщенный комплиментом Кинга и обрадованный предстоящей перспективой, встал и, по-офицерски щелкнув каблуками, заверил, что он постарается оправдать доверие мистера Арчибальда.

- Охотно верю, только отвыкайте от этих солдатских манер, - поморщился Кинг. - Немцы почему-то их страшно любят, а мы ведь с вами глубоко штатские люди, и эти мундиры и побрякушки нам ни к чему. Доллары, Ренау, доллары, зеленые скромные доллары - вот что нам с вами нужно иметь, и мы их будем иметь. Не задерживаю вас больше. До скорого свидания...

Через десять минут черный "Линкольн" вновь зашуршал шинами по гравию дорожки, увозя с мирной виллы "Эдельвейс" Людвига фон Ренау и Боба Кембелла.

"МАЙН ЛИБЕР АВГУСТИН"

Военный госпиталь № 45, предназначенный для легко раненных бойцов Советской Армии, разместился в трехэтажном доме, случайно уцелевшем от бомбежек, в живописном местечке неподалеку от Одера. В госпиталь ежедневно прибывали десятки раненых бойцов, но, переступая порог госпитальной палаты, они мечтали только об одном - скорее вернуться в строй. Война близилась к концу, и каждый стремился принять личное участие в решающих боях за Берлин. Но госпитальное начальство действовало строго по правилам, которые предписывали им в соответствии со специальным приказом командования: бойцов старшего возраста, также тех, ранения которых требуют более длительного лечения, отправлять в тыловые госпитали или в долгосрочные отпуска.

По установившейся традиции, выздоравливающих солдат и офицеров, отбывавших на родину, провожали в торжественной обстановке, напутствуя их пожеланиями хорошо отдохнуть и славно потрудиться на мирном фронте. Кончалась война, и люди думали уже о том, как поднимать из руин разрушенные города и села, восстанавливать народное хозяйство, что делать для того, чтобы снова расцвела наша Родина.

В самый разгар репетиции солдатской художественной самодеятельности в госпитальный двор въехал грузовик с очередной партией раненых. Среди них был и раненный в левую руку солдат Петр Афанасьевич Никезин, который оберегал от толчков не столько свою забинтованную и висевшую на перевязи руку, сколько новенький аккордеон. "Ишь какой трофей! - откровенно восхищались солдаты блестящим инструментом. - А играть-то на нем можешь, руку-то не очень повредило?" - участливо спрашивали они бойца.

- А вот слезем с машины, хлебнем госпитального бульончика и сыграем, добродушно басил Никезин.

Бойцов приняли, как положено, расписали по палатам и после осмотра и перевязки дали им возможность оглядеться, завести короткую солдатскую дружбу со "старожилами", проведшими в госпитале уже неделю-другую. Справился со своей перевязкой и Никезин, примостился на скамеечке под деревьями неподалеку от площадки, где солдаты репетировали новую песню, и тут же стал подбирать ее по слуху на своем аккордеоне, внимательно всматриваясь в окружающих. Обратил он внимание на одного старшину с медалями "За отвагу" и "За оборону Сталинграда" на груди. Был он по своим внешним приметам как раз таким, какие требовались Людвигу фон Ренау. Звали этого старшину Владимиром Соловьевым. Никезин спросил о нем у кого-то из солдат, и тот ответил, что золотой парень старшина Соловьев, шутник, весельчак, рассказчик замечательный, да вот не в духе сегодня что-то, видать, с госпитальным начальством не поладил или уезжать жаль, - выписывается он завтра.

Действительно, всегда улыбчивый старшина Соловьев был сегодня задумчив и угрюм. И не без причины. Уже пять дней он чувствовал себя хорошо, но из госпиталя его не выписывали из-за привязавшейся болезни желудка. Утром, при очередном обходе, терапевт прослушал его, помял ему живот и спросил:

- Как самочувствие, старшина?

- Отличное, - ответил Соловьев, но ему стоило немалых усилий улыбаться и сохранять бодрый тон, так как острые боли в желудке давали себя знать.

- А желудок? - спросил терапевт.

- Да чуть-чуть ноет. Пока до своих доберусь, пройдет.

- Нет, старшина, так скоро не пройдет. Будем считать, что война для вас окончена. На родину вас решили отправить. Подлечитесь основательно в родных краях, к гражданской работе вернетесь. Вы свое отслужили.

- Нет, доктор, - решительно возразил Соловьев.- Я в часть поеду, меня Берлин ждет.

- Так-таки и ждет! - усмехнулся врач. - А вот возьмет он, этот самый Берлин, и не дождется вас. Он будет взят нашими сегодня или завтра. Все равно опоздаете, старшина, не успеете.

- Успею! Не для того от Сталинграда топал, чтобы до Берлина не дойти!

- Ну вот что, старшина, сие ни от меня, ни от вас не зависит. Считаете нужным настаивать - обращайтесь к начальнику госпиталя.

Начальник госпиталя уважительно принял боевого старшину, выслушал его внимательно, не перебивая, а потом заявил:

- Товарищ Соловьев, вы уже комиссованы, вам подготовлены документы и проездной билет, и отменять решение комиссии мы не будем.

Старшина вытянулся, будто по команде "смирно", и заявил:

- Товарищ, майор, докладываю, домой не поеду, а вернусь в часть. Уверен, что командование части меня поймет и разрешит принять участие в завершающих боях.

- А где сейчас находится ваша часть?

- Дружки передали, что недалеко, где-то в районе Ситтау. Найду.

- Ну что ж, старшина, - сказал начальник госпиталя. - Из госпиталя вы уже выписаны, документы вам выдадут на руки, а дальше поступайте, как хотите. Как врач, я вам все сказал, что был обязан сказать, ну, а как офицер, - дай-ка, старшина, я тебя как офицер поцелую.

Никезин не слышал разговора старшины Соловьева с начальником госпиталя, но ему довелось услышать разговор старшины с младшим лейтенантом медслужбы Кравцовой, ведавшей учетом личного состава находившихся на излечении бойцов. Старшина Соловьев вбежал к ней радостный и возбужденный.

- Товарищ младший лейтенант! Разрешите получить документы.

- Пожалуйста, распишитесь вот здесь и получайте, - ответила Кравцова. Веселый вы сегодня, домой собираетесь?

- Почти что, - усмехнулся Соловьев. - В самый что ни на есть родной дом, в часть свою.

- Но у вас направление в тыл выписано.

- А я туда и собираюсь, - невозмутимо заявил старшина. - Возьмем Берлин, окончим войну, и станет этот Берлин самым глубоким тылом. Куда уж глубже!