Затмение: Корона

Но в Техасе, откуда происходил Паркер, с этим дело обстояло туго.

Паркер верил в женское равноправие, но уживаться с ним почему-то не умел. Поэтому напористый подход Клэр сбил его с толку. Смутил.

Хотя нельзя сказать, что ему не понравилось, когда она схватила его в объятия, крепко поцеловала в губы и обвила ногами бёдра.

Конечно, он понимал, к чему она клонит. Они много говорили по дороге туда. Он рассказывал про свою прежнюю подругу на Земле, она — про Торренса. Расс полагал, что обмен впечатлениями об экс-возлюбленных — неплохой способ наладить новые отношения, не беря быка сходу за рога. А для Клэр это стало чем-то вроде исповеди — она виноватила себя за Торренса. За то, что прогнала себя от него. Разговор об этом, признание вины вслух, он расценил как попытку оправдаться — авансом.

Через десять минут невесомости они замолчали. Звуковая система играла музыку японского композитора Танаки: широкие раскаты синтезатора и вечные кафедральные хоралы сплетались воедино, пронизанные мягким, но настойчивым перкуссионным импульсом желания, подавленного либидо. Он наблюдал, как Клэр изящно разворачивается в воздухе, подобно восточноевропейской гимнастке-чемпионке: движения её прокручивались у него перед глазами, будто в замедленном повторе — ни одного лишнего изгиба тела, безукоризненная интерпретация музыки, лишённая самодовольства и навязчивого позёрства. Он наблюдал за балетными взлётами и падениями её грудей, следил за плавными движениями в воздухе...

Тут она сгребла его в объятия, крепко поцеловала и обвила ногами. Они закрутились медленной каруселью по просторной, почти круглой комнате; освещение померкло. Рядом проносились обитые мягкой тканью стены; у Паркера забурчало в желудке — он терпеть не мог покушения на свой вестибулярный аппарат, и с каждым годом переносить такое было всё тяжелей, — но возбуждение превозмогло, и член напрягся. Он позволил Клэр расстегнуть ширинку и мельком поёжился, ощутив прилив холодного воздуха к промежности. Она выскользнула из одежды грациозным движением фантастического животного, сбрасывающего шкуру в воздухе. Он раздевался неуклюже, жалея, что свет не настолько тусклый, чтобы скрыть его неловкость. Потянувшись к стене, он остановил взаимную карусель, и Клэр вроде бы согласилась на заякоренный секс. Он никогда не занимался сексом в невесомости и слышал, что тут нужна сноровка. Но, зацепившись за стенные крючья и уравновесив себя, отыскав центр масс системы переплетённых тел — в гениталиях, — они быстро открыли, что такой метод избавляет от всех недостатков секса в свободном полёте, не лишая преимуществ. Он вспомнил, как однажды на Земле пробовал что-то в этом роде: секс в бассейне, когда пришлось держаться за бетонный край. Но тут вода не мешала. Сопротивления не было никакого. Гравитация такая слабая, что это уже практически невесомость, и тела словно бы сплетались теснее, а кровь бежала свободнее. Он пронизал собой гравитационное поле Клэр, гравитационный колодец, как это зовётся, и вообразил, что они превратились в двойную планету, как Земля и Луна...

Кончив, он увидел, как семя ускользает из её вагины и разлетается вокруг опалесцирующими, подрагивающими от потенциальной жизни бусинками.

Ну ладно, подумал он, обняв её; они немного отплыли от стены, отдыхая в объятиях друг друга, кружась в послевкусии секса...

Она взяла его за голову обеими руками и поцеловала долгим, медленным поцелуем.

Ну ладно, раз она и старпёров не прочь...

Париж

— Они знают, что я тут, — сказал Торренс.

— Не дури, — ответил Роузлэнд. — Так просто совпало.

Торренс, Бибиш и Роузлэнд смотрели из кафе на площадь Клиши. Тут было людно. Они сидели, отвернувшись спинами к окнам, за одним из самых дальних столиков, и от солнечного света, падавшего сквозь стекло, у них потели затылки. Под скульптурой в центре площади, напротив разбомблённого старого магазинчика фильмов для взрослых, солдаты Партии единства выстраивали шеренгой узников. Новые и новые пленники, появляясь из грузовиков, моргали на ярком свету. Скольких же они намерены казнить?

— Они должны знать, что я тут, — повторил Торренс.

— Откуда бы? — спросила Бибиш. — Nous arrivons[60]... — Она осеклась, когда Роузлэнд мотнул Толовой в её сторону. Без особого удовольствия Бибиш пригубила кофе со льдом.

Они заглянули в кафе, прослышав, что тут подают настоящий кофе. Теперь, когда война окончилась, поставки первосортных товаров в Париж возобновились, но в открытом доступе эти товары, кажется, ещё целую вечность не появятся. Может, какие-то коррумпированные бюрократы ПЕ сливки снимают, выжимая последние барыши из чёрного рынка?

Сорок, подумал Торренс, когда солдаты захлопнули двери кузова. Они собираются убить сорок человек. Они знают, что я здесь.

— Это сверхсолдаты ПЕ, — прошептала Бибиш.

Торренс молча кивнул. Правительственные элитные войска расово чистых французов. Сверхсолдаты. Эсэсовцы Партии единства. Они носили кевларовую броню серебристого и чёрного цветов, с плечевыми нашивками, на которых изображён был символ ПЕ: Триумфальная Арка на фоне французского знамени.

— Дэн, пойдём, — сказала Бибиш. — Давай.

Он покачал головой. Он как будто примёрз к стулу. Духовная инерция. В желудок разом ухнула такая тяжесть, что подняться стало невозможно. Ему показалось, что он весит теперь полтонны. Столько, сколько весили разом сорок оголодавших узников.

Некоторые из них были неграми, некоторые — хасидами, попадались также французы, уличённые в «подрывной деятельности». Они сбились кучно, потеряв остатки индивидуальности во внезапном шоке от осознания неизбежной судьбы. Охранники окружили их живым кольцом. Человек, в котором Торренс узнал Гиссена, Ненасытного, отвернулся, изучая толпу на площади.

Не шевелись. Не двигайся. Не кричи. Он тебя заметит.

— Я всё равно не смогу пошевелиться, — прошептал Торренс.

Бибиш глянула на него.

— Quoi?[61]

Торренс не ответил.

Гиссен отдал негромкое приказание старшему офицеру отряда французских эсэсовцев. Последний развернулся к толпе и возгласил, что казнь «преступников, связанных подрывной деятельностью в составе организованной группы» осуществляется в знак возмездия за террористические акты «Остроглаза». Потом отвернулся к солдатам и гаркнул. Те навели автоматы. Узники закричали и съёжились. В толпе кто-то заплакал. Офицер эсэсовцев открыл рот, готовясь скомандовать: «Пли!»

Торренс встал, сам не осознавая, что делает.

Он начал смещаться к Гиссену, открывая рот для крика.

Но Гиссен не смотрел в его сторону. Тем временем Роузлэнд с Бибиш, сообразив, что происходит, схватили Торренса под руки и поволокли обратно. Роузлэнд крепко зажимал Торренсу рот, Бибиш что-то шептала по-французски официанту — своему другу.

Роузлэнд пробормотал:

— Пора нам меняться ролями, Торренс. Моя очередь прикрывать твою задницу.

Ещё трое бойцов НС, закрытые от взгляда Ненасытного толпой на площади, присоединились к Роузлэнду и дружными усилиями оттащили Торренса через кафе в подсобку, а оттуда по лестнице — в переулок.

Торренс сдавленным голосом пытался объяснить им:

— Они в любом случае знают, что я тут, это уже неважно. Они это делают, чтобы помучить меня, прежде чем доберутся до меня. Они знают. Они знают. Это моя кара!

— Нет, — сказала Бибиш. — Нет. Тсс.