Страница 67 из 97
— Вот специальный пропуск, вы с ним сможете перемешаться, где захотите.
Он передал ей пропуск. И понял по внезапно охватившему Китти напряжению, что она догадалась — он передаёт ей два документа. Пропуск, а под ним ещё один бланк: записка.
Они переглянулись. Китти встала, кивнула и вышла. Вероятно, размышляя, стоит ли доверять начальнику службы безопасности. И понимая, что выбора нет.
В записке говорилось: Мой офис прослушивается. Я свяжусь с вами. Мы встретимся Снаружи, у памятника. Дайте мне знать, когда собрание. Я попытаюсь помочь. Когда доберётесь домой, уничтожьте записку.
Он смотрел, как она уходит, и думал: Вот теперь я по уши в говне.
Но, мать-перемать, он же сделал выбор, разве нет?
Он перешёл на другую сторону.
Фаид был жилистым мужчиной с кожей орехово-коричневого оттенка, узкой аккуратной бородкой и крупными живыми глазами, в потрёпанном ЯБлоке тигровой раскраски. Он широко улыбнулся, завидев Расса.
— Прикольное местечко вы выбрали, шеф, — сказал Фаид с преувеличенно густым акцентом. — В любом случае, тут и так ни хера не пашет.
Он выучил английский в Лондоне, поэтому в его скверной стандартной речи попадались британские словечки.
Расс ответил:
— Ну должна же с него, блин, быть хоть какая-то польза?
Они сидели в одном из кафе на Бульваре, в узком секторе Колонии, предназначавшемся для отдыха техников. Магазинчики, кафе и спа-салоны были закрыты: ресурсов для них не хватало. Но Расс, начальник СБ, мог открыть любое помещение аркадного бульвара своим кодовым токеном.
Тут было пыльно — это значило, что воздушные фильтры системы вентиляции снова забились. Обычно пыль в Колонии старались как можно быстрее убирать, поскольку она ускоряла износ СЖО и несла смертельную угрозу. Разбитые окна были заклеены бумагой. Единственным источником света служил электрический фонарик Расса на столе.
— И чего сидим? — спросил Фаид, жестом обведя помещение. — Я так понимаю, сервис тут ненавязчивый.
Расс улыбнулся и покачал головой.
— Я ненадолго.
Он достал из кармана два токена и передал Фаиду.
— Ты эсбэшник и знаешь, как ими пользоваться.
— Я им был. Я больше не эсбэшник, мать вашу.
— Знаю. Извини. Это Прегер приказал. Но возьми же. Используй их по своему усмотрению. Ситуация в общих чертах такова: я намерен рискнуть. Я хочу свалить Прегера. Велики шансы, что меня арестуют. Если ты мне поможешь, то навлечёшь и на себя большую опасность. Но я подумал, что ты, быть может, захочешь мне помочь.
Фаид кивнул.
— Расс, ты меня чертовски хорошо знаешь!
Расс ткнул пальцем в каждый из пропусков.
— Этот открывает доступ в любое место секции охраны; этим можно пользоваться для перевода заключённых из камеры в камеру. Когда настанет время, ты выведешь из тюрьмы этого человека и спрячешь его. — Он передал бывшему подчинённому листок бумаги с именем и номером мужа Китти. — Я кое-кому пообещал это сделать. Окажись он на свободе, вероятно, напакостит Прегеру — и тем порадует меня. Но пока не делай этого. Я не хочу прибегать к этому средству иначе, как в чрезвычайной ситуации.
Фаид наставил на Расса палец и повторил:
— Ты меня слишком хорошо знаешь!
И с усмешкой опустил токены в карман.
Торговый центр в Вашингтоне, округ Колумбия
— Копия для каждого из нас, Стоунер, — сказал Брюммель. И добавил, следя, как Лопес принимает у Стоунера конверт:
— Таков уговор.
— Обе там, — сказал Стоунер.
Он смотрел в окно кафетаминки на блистающий лабиринт нижних уровней колоссального торгового центра.
Было почти десять часов вечера.
Магазины в коридорах исполинского подземного ТРЦ почти все уже закрылись. В некоторых ячейках царила тьма, некоторые освещались изнутри, но оставались мертвенно тихи; рекламные дисплеи показывали коллекции одежды, умные игрушки, дизайнерские устройства для наркотических инъекций, ниндзя-доспехи, спортивный инвентарь и визор-накладки. Витрины и дисплеи отражали друг друга, выстраивая второй лабиринт, слой за слоем выложенный рекламой, и перемешивали каталожные картинки до полной неузнаваемости. Стоунеру зрелище показалось мрачным предвестием скорого единения всей этой хрени на городских свалках.
Он чувствовал сосущую пустоту отчаяния внутри. Его купили и продали. Он передал информацию врагам.
Подумай о семье.
Лопес потягивал из одноразового пеностирольного стаканчика эрзац-кофе через соломинку, а Брюммель глядел на маленькую флэшку в конверте. Это было глупо; ну что можно узнать, просто глядя на флэшку? Стоунер поёрзал на жёстком стуле, устроил локти поудобнее на белом пластиковом столике, а подбородок подпёр перекрещенными пальцами. Между Стоунером и двумя его собеседниками на бумажной салфетке лежал пирожок воскового оттенка и подозрительного происхождения.
Стоунер спросил:
— Когда вы поможете мне выбраться из страны?
— Когда товар убедится как годный, — ответил Лопес.
— Тебе следует поработать над грамматикой, — сказал ему Стоунер. — Как насчёт поискать компьютерную будку, чтоб вы там это дело быстренько просмотрели? За время плачу я.
Брюммель взглянул на него. На его тёмной коже проступили бисеринки пота.
— У тебя есть повод для беспокойства?
Он выглянул в коридор, потом обвёл взглядом через плечо помещение кафетаминки. Тут было пусто, если не считать японского мальчишки за стойкой.
Стоунер колебался.
Внезапно помещение наполнилось жутким рёвом, окна и столики завибрировали, заставив троих мужчин подскочить от неожиданности. Это корейский[30] мальчишка врубил айпод на хэви-металлической композиции неопанковой группы. Фронт-вокалист завывал:
Стоунер сморщился.
— Да, — сказал он Брюммелю, — у меня всегда есть повод для беспокойства. Не думаю, чтобы сегодня вечером за мной следили. И не представляю, чтобы здесь нас взялись подслушивать, ведь мы ещё десять минут сами не знали, где встречаемся. Но если ты ни о чём не беспокоишься, то не жалуйся, если выставишь себя идиотом.
— Ребята, пошли отсюда, а? — взмолился Лопес.
Они покинули кафе и двинулись по коридору, в стенах которого эхом отдавалась музыка.
У выхода из киношного октоплекса, лавируя в толпе, Стоунер спросил:
— А как насчёт будки, гм?
— Если тут найдётся будка с работающим считывателем, — кивнул Брюммель.
Тут им навстречу попался лысый человек в шафрановой мантии.
— Те из нас, кому ведомо, что ныне настали последние дни человечества, — завопил он, — жаждут прервать всеобщие страдания! Ныне совершу я саможертвоприношение: моя плоть за их плоть, и так по унции плоти еженедельно, пока война не будет окончена!
Он поднял руку и охотничьим ножом принялся вырезать крупный кусок плоти на её тыльной стороне. По лезвию заструилась кровь, запястье дёрнулось, он застонал, но продолжил уродовать себя. В толпе кто-то издал крик омерзения, а ещё кто-то засмеялся.
— Мы тебе не поверим, — завопили зеваки, — пока х... себе не отчекрыжишь!