Яйца раздора

Я еще несколько раз попыталась прорваться сквозь крики Бориса, но, потерпев полное фиаско, бросила трубку Ляльке на кровать.

— Твой звонит, — пихнула я ее в бок. — Сама его крики слушай, а я пойду умываться.

Я стала натягивать джинсы, а Лялька, соизволив наконец разлепить свои веки, взяла телефонную трубку и приложила ее к уху.

По мере того как Борис что-то орал там издалека, улыбка на ее лице становилась все шире и шире. Вопли любимого были для нее суть музыка. Эти двое понимали друг друга с полуслова, с полукрика.

Я не стала дожидаться окончания «беседы» и, с трудом натянув на себя джинсы, спустилась вниз.

Кстати, о джинсах. Если мы подзадержимся в гостях у тетки Марты еще хотя бы пару дней, мне придется либо садиться на строгую диету, либо менять гардероб. За то немногое время, что мы здесь обретаемся, от пирогов, вареников и прочих Мартиных вкусностей я заметно увеличилась в объемах. Странное дело. Каждое лето, когда мы живем на даче, и тетя Вика закармливает нас всякими разносолами, я тем не менее остаюсь такой же, как и была, — худой и длинной. Здесь же — просто кошмар какой-то. Воздух, что ли, здесь какой-то особенный?

Вот, кстати, можно верить, а можно и нет, но когда мы гостим у мамы в Париже, то уплетаем там булки и круассаны в немереных количествах. Парижане вообще едят много белого хлеба. Но то ли там воздух особенный, то ли хлеб какой-то другой, то ли еще что-то, но во Франции я почему-то всегда непременно худею. А вот когда летала в гости к брату в Атланту (он там второй год по контракту работает), так почему-то прибавила три килограмма, хоть и не прикасалась к любимой американцами еде — гамбургерам, пицце, хот-догам и прочей отраве. О чем это говорит? Воздух другой. Смешно? Вообще-то смешно. Но с другой стороны, может, поэтому в Америке так много людей, страдающих ожирением? Или все-таки из-за хот-догов?

«Нет, надо срочно возвращаться в Москву, — подумала я. — А то, если и дальше так дело пойдет, беды не миновать».

Конечно, моя прибавка в весе заметна пока только мне одной. Как была худая и длинная, так и осталась. Но в сорок лет нужно особенно тщательно следить за своей фигурой. Иначе процесс может оказаться необратимым. И тогда уж нам с Лялькой никто не крикнет вслед: «Эй, девчонки!»

В свете прибавки веса все перипетии прошлой ночи, включая перестрелку, отошли на второй план. Все мои мысли целиком и полностью были заняты собственной фигурой. И я дала себе честное-пречестное слово не жрать на завтрак вареники, а ограничиться чашкой кофе и творогом. Впрочем, творог у тетки Марты был такой жирный, что по калорийности вполне мог соперничать с салом.

— Тьфу ты, пропасть! — выругалась я, вспомнив про ароматное копченое сало, которым потчевала нас вчера тетка Марта. — Домой! Срочно домой! Срочно в Москву!

Из-за занавески выглянула раскрасневшаяся от плиты тетка Марта.

— Что случилось, Марьяночка? — испуганно спросила она. — Почему срочно в Москву?

Я оглянулась. В дверях кухни стояла хозяйка. Видно, опять я свои мысли высказывала вслух. Я виновато улыбнулась.

— Да загостились мы уже у вас, Марта Теодосовна, — сказала я. — Пора и честь знать. Кстати, теперь у вас есть настоящий Яков Ефимович, — я кивнула в сторону Фириной спальни, куда определили на ночлег боцмана. — А подставного мы с собой забираем.

Светившиеся радостью глаза тетки Марты враз потухли.

— Да что же это? — расстроилась она. — Да почему же? Погостили бы еще немного. Праздники же. Или у вас дела какие важные?

Я кивнула.

— Да, дела, — неопределенно ответила я и пошла умываться. — А где мужчины?

Я услышала доносящийся с улицы стук топоров.

— Дрова, что ли, колют?

Тетка Марта улыбнулась.

— Да, дрова. И забор в огороде обещались поправить. А то два столба совсем уже сгнили. Неровен час, завалится. А Ферапонт Семенович... — тетка Марта запнулась. Непривычно ей было нашего Фиру Ферапонтом называть. Ведь еще только вчера он был Яковом Ефимовичем. — А Ферапонт Семенович помогает Якову Ефимовичу.

Я умылась, почистила зубы и стала расчесывать перед зеркалом волосы. Кудри мои за ночь что-то совсем свалялись и торчали теперь в разные стороны. Поэтому я не стала с ними долго мучиться, а просто завязала в хвост.

— Ой, какая же ты славная, Марьяночка, — похвалила мою прическу тетка Марта. — От женихов, наверно, отбоя нет?

Дураку ясно, что Марта мне льстила, чтобы я не торопилась с отъездом и не увозила с собой Фиру. Но все равно было приятно.

— Отбоя нет, — промычала я себе под нос. — Только где же он, этот жених? И почему не звонит?

Я посмотрела на настенные часы. Они показывали половину одиннадцатого. В деревне-то, поди, никто так поздно и не встает. А в Москве я ложусь в три часа ночи и встаю в одиннадцать утра. Я — сова и люблю работать по ночам. Не совой, конечно. Я зарабатываю нам со Степкой на жизнь (Степка-то пока студент) весьма своеобразным образом — делаю кукол и продаю их через художественные салоны и галереи. Многие нынче увлекаются коллекционированием кукол. В Москве на этом, правда, много не заработаешь. А вот в Париже мои работы продаются за хорошие деньги. Там это почему-то больше ценится. Хорошо, что у меня мама живет в Париже. У ее мужа, Поля, есть знакомый, который владеет небольшой галереей и где, помимо картин, продаются всякие разности. Поль как-то давно отнес туда несколько моих работ, которые я вообще-то привезла просто так, для подарков, и они, к моему немалому удивлению, продались за очень хорошие деньги. Теперь я постоянно отсылаю в Париж свои работы и даже участвую в международных выставках.

Я еще раз взглянула на часы.

— И Степка не звонит, — пробурчала я. — Никому не нужна.

Тетка Марта отвлеклась от помешивания чего-то там в кастрюле и спросила:

— Степка — это милок, что ли, твой?

«В принципе да, — мысленно согласилась я, — мой милок».

Но потом рассмеялась.

— Сын это мой, Марта Теодосовна. И вот чего-то не звонит матери, шельмец.

— А с кем же он у тебя остался там? — поинтересовалась тетка Марта.

Я снова хохотнула.

— Уж не знаю точно, — ответила я, — но думаю, что наверняка не один. Не дурак же он, чтобы упустить такую возможность привести подружку, пока матери дома нет.

Тетка Марта удивленно вздернула брови.

— Что-то не пойму я тебя, — сказала она. — Ему, сынку твоему, сколько годков-то?

— Ой, Марта Теодосовна, моему сынку двадцать один годок.

— Как это... двадцать?.. —опешила тетка Марта.

— Так, двадцать и даже один.

— А сколько ж тогда тебе?

— А мне сорок.

Тетка Марта отмахнулась от меня полотенцем.

— Да хватит брехать-то, — обиделась она. — Я ж не слепая. Больше двадцати пяти тебе никак не дашь.

Я посмотрела на тетку Марту с умилением. Ну знаю ведь, что врет, но все равно приятно. Разумеется, я выгляжу не на двадцать пять, а... на тридцать...

— Ладно, — сказала я, довольная похвалой, — погостим еще немного. Но пироги, сало и вареники я есть отказываюсь, сразу говорю. Я сегодня с трудом застегнула на себе джинсы, а день еще только начинается.

Тетка Марта так обрадовалась, что я отложила наш отъезд, что согласна была на любые мои условия.

— А что тебе приготовить, Марьяночка? — спросила она. — Может, голубчиков навертеть или уточку запечь?