Яйца раздора

— А скажите, уважаемый Яков Ефимович, — спросила она, — так, может, и Прокофию Ивановичу глаз тоже вы подбили?

Боцман растерялся.

— Нет. Чего не было, того не было. Больше я никого не трогал. И того, который с коробкой через забор удрал, тоже не трогал. А что такое?

— А то, что прошлой ночью кто-то поставил нашему соседу-ботанику здоровенный фингал, а кто — неизвестно. — Лялька выразительно посмотрела на Фиру, но тот сидел, насупившись, и признаваться не собирался.

И тут ее осенило. Она хлопнула себя ладонью по лбу и сказала:

— А наверно, тот, кто коробку украл, тот и ботаника покалечил. — Она повернулась сначала ко мне, потом посмотрела на тетку Марту, потом в окно на соседний дом. — Ты ж сама рассказывала, что Прокофий Иванович полночи под окнами Марты Теодосовны серенады пел. Вот тогда-то, небось, они и столкнулись. Вор выпрыгнул из окна, когда Фира начал его водой из ковшика поливать, побежал и наткнулся на ботаника, который под другим окном серенады пел, дал тому в глаз и побежал дальше...

Всем Лялькина версия понравилась.

Ну, слава богу, хоть с этим разобрались.

Но что же теперь получается? Боцман говорит, что подслушал разговор двух бандитов, которые охотились за нашими конфетами. При этом один отправился с украденной коробкой к какому-то боссу, а второй остался здесь. Где здесь? В поселке? Где-то рядом?

Спать я легла с тяжелым сердцем.

Ляльке-то хорошо — она-то думает, что с кражей второй коробки все наши злоключения закончились. Святая простота! Нет, не закончились, потому что все денежки из коробочки я вытащила и перепрятала. Так-то вот. Ну не могла я Максовы деньги, которые он доверил мне, хоть и очень своеобразным образом, отдать ворам. Ну не могла. Я, конечно, понимала, что подвергаю риску не только свою жизнь, но и жизни Ляльки и Фиры. Но, с одной стороны, не очень-то мне и верилось, что нашим жизням действительно что-то сильно угрожает, а с другой стороны, ну все-таки это немалая, по моему разумению, сумма денег, чтобы ее так вот запросто, то есть ни за понюх табаку, выкладывать каким-то ворам. Конечно, лучше было бы избавиться от этих денег, а заодно и от воров. Но Макс сказал, что скоро пришлет нам подмогу в виде своего заместителя. А там под его охраной мы спокойно доберемся до дома. Впрочем, после того как мы передадим ему деньги, охрана нам уже не понадобится. Пусть тогда уже у этого зама голова болит — ограбят его или не ограбят. Нам бы только до его приезда продержаться. А там хоть трава не расти.

Я посмотрела на спящую на соседней кровати Ляльку, которая после ночной стрельбы выпила от нервов два яйца с ромом и теперь спала, аки дитя.

Мне же отнюдь не спалось. Я лежала с открытыми глазами, прислушивалась к каждому шороху и все думала и думала про события последних дней. Что-то мне во всей этой истории с коробками казалось странным. Тридцать тысяч долларов — сумма, бесспорно, хорошая, но все же не настолько, чтобы ради нее пойти на двойное убийство. Аварию на дороге я по необъяснимым пока для себя причинам тоже причисляла к нашим злоключениям. Мне все-таки казалось очень подозрительным, что машина такой же, как у меня марки, точно такого же цвета и с похожим номером оказалась в кювете. При этом оба пассажира погибли.

Вдруг мне показалось, что под окнами кто-то ходит. Ночью в деревне каждый шорох слышен. Это вам не город, где гул машин стоит и днем и ночью. Здесь тишина такая...

Шорох внизу повторился, и я, вскочив с кровати, на цыпочках подкралась к окну. Высовываться наружу я, естественно, не стала — меня бы сразу заметили, поэтому я чуть-чуть отодвинула край занавески и сквозь щелку посмотрела вниз. Радиус обзора у меня был настолько мал, что увидеть что-либо, кроме куста сирени и края скамейки под ним, мне не удалось.

Тогда я перебежала к другому окну в надежде, что здесь мне повезет больше. Но ничего подобного. Здесь было то же самое. Для того чтобы что-нибудь увидеть, нужно было по пояс вылезти из окна, а тогда еще неизвестно, что бы могло произойти. В нас сегодня уже, между прочим, стреляли. Так что лучше не высовываться и сидеть тихо. Пусть там кто угодно ходит. Впрочем... А вдруг он или они (кто знает, сколько их там, этих наших недоброжелателей) захотят опять залезть в дом? Доллары-то я припрятала.

Я снова забралась в постель и, обмотавшись одеялом, уселась по-турецки.

Спать я уже, естественно, не могла — одолевали страх и думы.

Я сидела, раскачиваясь взад-вперед, и мысленно причитала: «Что же делать, что же делать? Что же делать, что же делать?»

— Спать, черт побери, — сквозь сон пробурчала Лялька. — Хватит уже скакать и причитать. Спи лучше.

Видно, я уже давно думала вслух и разбудила ее своим бормотанием.

Я послушно упала на подушки, но спать не собиралась.

«Почему, собственно, не звонит Макс? — спрашивала я себя. — Обещал ведь еще вчера позвонить и не позвонил».

Я посмотрела в окно. Полоска неба, виднеющаяся между цветастыми занавесками, становилась все светлее и светлее. Скоро утро. И это радует. Все-таки при свете дня чувствуешь себя намного увереннее.

Немного успокоившись, я не заметила, как задремала.

Разбудил меня телефонный звонок. Я подскочила, как ошпаренная — думала, что наконец-то мне Макс звонит, но ошиблась. Надрывался не мой, а Лялькин аппарат. Та же по-прежнему дрыхла богатырским сном, и никакие трели, жалко имитирующие бессмертного Моцарта, не в силах были ее разбудить. Странно даже, что ночью она могла проснуться от моего шепота.

— Ляль, проснись, — позвала я, — телефон звонит.

Никакой реакции.

— Лялька! — гаркнула я. — Телефон!

Лялька в ответ только перевернулась на другой бок.

— Тьфу, ты, черт, — плюнула я и потянулась к тумбочке за ее аппаратом. — Алле, — просипела я в трубку утренним голосом. — Слушаю вас.

— Где тебя черти носят?!! — был мне ответ. — Ты что, твою мать, нервы мне мотаешь?!! Какого хрена?!! Мы где с тобой договаривались праздники встречать?!!

Я едва успевала раскрывать рот, но вставить хоть слово в водопад ругательств мне не удавалось.

— Эй!.. — пыталась прорваться я сквозь этот словесный поток. — Эй, Борис!

Это звонил Лялькин бойфренд Борис. «Бой» в отношении Бориса — это, конечно, сильно сказано. Борюсе уже хорошо за пятьдесят, и на мальчика он со своим брюшком и лысинкой никак не тянет. Но, как говорится, из песни слов не выкинешь. И уж коли нынче принято называть своих любовников бойфрендами, значит, так тому и быть. В принципе Борька был неплохим мужиком: компанейским, веселым и нежадным. Ляльку задаривал бесконечными подарками с поводом и без повода. Вот недавно «Судзуки» ей подарил ни с того ни с сего. А у Ляльки день рождения, между прочим, в феврале, а сейчас май. Короче, хороший Борька мужик, но только скандальный очень. Или, может быть, чересчур темпераментный, уж я не знаю. Ссорятся они с Лялькой постоянно. Впрочем, возможно, они находят в этом определенное удовольствие? Как говорится, что может быть слаще примирения после шумной ссоры. Лялька ему подходит по характеру. Да и по темпераменту тоже. Любая другая не захотела бы никаких «судзук», только бы не орал никто над ухом. Ляльку же это никак не беспокоит. Напротив, она бы, наверно, с тоски померла, если бы Борюня не будил ее периодически среди ночи криками по телефону: «Где опять шлялась?..» — это он так ревнует. А Лялька ему сквозь сон: «От-вянь...» — и вешает трубку. А утром Борюня, как ни в чем не бывало, подкатывает к Лялькиному дому с охапкой орхидей и мешком подарков (Санта-Клаус наш). Лялька встречает его с милейшей улыбкой, и они чрезвычайно рады друг друга видеть. Они действительно рады друг друга видеть. Более того, они жить друг без друга не могут. Без этих криков, ругани, взаимных оскорблений. Так они выражают свою любовь. И тут уж ничего не поделаешь. Их счастье, что они нашли друг друга. Правда, по-моему, они сами еще этого не поняли.