Священная земля

Седек-ятон хмыкнул. Его жена, которую звали Эмаштарт, улыбнулась Менедему. “Какой ты умный”, - сказала она на своем ужасном греческом. Она выпалила пару предложений на арамейском слишком быстро, чтобы он мог разобрать.

“Что?” Спросил Менедем.

Эмаштарт попыталась объяснить это по-гречески, но у нее не хватило словарного запаса. Она повернулась к мужу. Седек-ятон был занят тем, что ставил новую ножку на табурет. Он не проявлял интереса к переводу. Его греческий тоже был плох; скорее всего, он не смог бы этого сделать, даже если бы захотел. Когда он отказался даже пытаться, Эмаштарт начал визжать на него.

“Привет”, - сказал Менедем и поспешно покинул гостиницу. Он провел там так мало времени, как только мог. Жена трактирщика продолжала бесцеремонно заигрывать с ним. Его клятва Соклеосу не имела ни к чему отношения. Он не хотел женщину, которую находил отталкивающей, и он не хотел, чтобы Седек-ятон думал, что он действительно хочет ее, и в результате пытался убить его.

Хотя солнце взошло совсем недавно, день обещал жестокую жару. Дул бриз, но не с Внутреннего моря, а с холмов к востоку от Сидона. Когда она обрушилась на них, как узнал Менедем, жара стала хуже, чем все, что он когда-либо знал в Элладе.

Он зашел в булочную и купил небольшую буханку хлеба. Вместе с кубком вина у первого встречного, который нес кувшин, получился вполне сносный завтрак. Чаша, к счастью, была маленькой; в отличие от эллинов, финикийцы не разбавляли вино и всегда пили его чистым. От большой кружки несмешанного вина первым делом с утра у Менедема закружилась бы голова.

В Сидоне уже царила суета, когда он пробирался по его узким извилистым улочкам к гавани и Афродите    . В такие дни, как этот, местные жители часто пытались перенести как можно больше дел на раннее утро и поздний вечер. Когда жара была самой сильной, они закрывали свои магазины и спали или, по крайней мере, отдыхали пару часов. Менедем не привык так поступать, но он не мог отрицать, что в этом был определенный смысл.

Диоклес помахал ему рукой, когда тот подошел к причалу. “Привет”, - позвал гребец. “Как дела?”

“Рад быть здесь”, - ответил Менедем. “Ты сам?”

“Я в порядке”, - сказал Диокл. “Хотя Полихарм вернулся на корабль прошлой ночью с выбитым передним зубом. Драка в таверне”. Он пожал плечами. “Никто не вытащил нож, так что это было не так уж плохо. Он был изрядно пьян, но продолжал рассказывать о том, что он сделал с другим парнем”.

“О?” Менедем поднял бровь. “Неужели никто никогда не говорил ему, что он не должен руководить своим лицом?”

Келевстес усмехнулся. “Думаю, что нет. Здесь было не слишком плохо - я должен это сказать. Никто не был ранен ножом; никто не был серьезно ранен каким-либо другим способом. Как правило, вы теряете человека или двух в торговой операции ”.

“Я знаю”. Менедем сплюнул за пазуху своей туники, чтобы отвратить дурное предзнаменование. Диокл сделал то же самое. “Боги препятствуют этому”, - добавил Менедем.

“Здесь есть надежда”, - согласился Диокл. “Что ты теперь собираешься делать с оливковым маслом Дамонакса и остальной едой, шкипер?”

“К черту ворон со мной, если я знаю”. Менедем театрально вскинул руки в воздух. “Я думал, что заключил сделку с этим достойным хлыста негодяем Андроникосом, но брошенный катамит не дал мне достойной цены”.

“Квартирмейстеры - это чистильщики сыра”, - сказал Диокл. “Они всегда были такими, и я ожидаю, что они всегда будут такими. Им все равно, подают ли солдатам помои. Если дать мужчинам что-то лучшее - значит стоить им дополнительного оболоса, они этого не сделают. Они считают, что можно драться на черством, заплесневелом хлебе так же хорошо, как и на свежем, а может, и лучше, потому что плохая еда делает тебя злым ”.

“Каждое сказанное тобой слово - правда, но за этим кроется нечто большее”, - ответил Менедем. “Большую часть времени каждый обол, который квартирмейстер не тратит на своих солдат, - это обол, который он оставляет себе”.

“О, да. О, да, действительно”. Гребец склонил голову. “И все же, если бы я был в армии Антигона, я был бы осторожен, играя в подобные игры. Если бы старый Одноглазый застукал меня за ними, я закончил бы на таком же кресте, как этот. ” Он щелкнул пальцами.

“Пусть тогда Антигон поймает Андроникоса. Пусть он...” Менедем замолчал. Кто-то поднимался по пирсу к "Афродите    : несомненно, эллин, потому что ни один финикиец не надел бы тунику, которая обнажала его руки до плеч и ноги выше колена. Менедем повысил голос: “Привет, друг! Сделать что-нибудь для тебя?”

“Вы тот парень, который на днях принес в казармы то хорошее оливковое масло, не так ли?” - спросил новоприбывший. Прежде чем родосец смог ответить, мужчина опустил голову и сам ответил на свой вопрос: “Да, конечно, ты такой”.

“Это верно”. Менедем не потрудился скрыть свою горечь. “Однако ваш оскверненный квартирмейстер не хочет иметь с этим ничего общего”.

“Андроникос может засунуть ее в задницу, как рабыню в борделе для мальчиков, для всех меня”, - ответил эллин. “Я знаю, что он дает нам, и я был одним из тех, кто попробовал то, что у вас есть. Он, может, и не хочет ничего покупать, но я хочу. Сколько вы хотите за банку?”

“Тридцать пять драхмай”, - ответил Менедем, как и в начале неудачной сделки с Андроникосом.

Он ждал, какое встречное предложение сделает эллин. Гиппокл, так его зовут, вспомнил Менедем. Ему очень понравилось масло, когда он попробовал его. И теперь он не сделал никакого встречного предложения. Он просто опустил голову и сказал: “Тогда я возьму две амфоры. Это будет тридцать пять сиглоев, достаточно близко, верно?”

“Верно”, - сказал Менедем, изо всех сил стараясь скрыть свое удивление.

“Хорошо”. Гиппоклит развернулся на каблуках. “Никуда не уходи. Я вернусь. Мне нужно достать деньги и пару рабов, чтобы таскать кувшины”. Он ушел.

“Ну-ну”, - сказал Менедем. “Это лучше, чем ничего”. Он рассмеялся. “Конечно, я бы продал Андроникосу гораздо больше, чем две банки”.

Менее чем через час Гиппоклес вернулся с двумя тощими мужчинами на буксире. Он дал Менедему позвякивающую пригоршню сидонийских монет. “Вот тебе, приятель. Теперь я заставлю этих ленивых негодяев работать ”.

Менедем пересчитал сиглои. Гиппокл не пытался обмануть его. На некоторых монетах были надписи угловатым арамейским шрифтом. Буквы ничего не значили для Менедема. То, что у Гиппокла было много серебра, помогло. “Не хотите ли вы также купить копченых угрей у Фазелиса?” спросил он. “По два сиглоя каждому”.

Это было в четыре раза больше, чем Соклей заплатил за них в ликийском городе. И Гиппокл, попробовав крошечный кусочек, опустил голову и купил три. Он позаботился о них сам. Рабы, кряхтя, подняли кувшины с маслом и понесли их обратно по набережной вслед за ним в Сидон.

“Неплохо”, - сказал Диокл.

“Нет. Я получил там премиальные цены, в этом нет сомнений”. Менедем нырнул под палубу юта и сложил свою пухлую пригоршню серебра в промасленный кожаный мешок. Он только что заработал примерно дневную зарплату для экипажа торговой галеры. Конечно, не все это было прибылью; оливковое масло и угри попали на борт не просто так. Несмотря на это, это было лучшее, что он сделал с момента прибытия в Сидон.