Вопрос цены

Олег не удержался от слабой улыбки, хотя в его глазах всё ещё читалась тревога.

— Профессионал до мозга костей, да, девочка? Или хочешь, чтобы я улыбался?

— Научусь я когда-нибудь манипулировать тобой, как ты мной, а Олег?

— У тебя есть время учится. Много времени, Лив, рысенок мой.

Он гладил меня по голове, но не целовал, словно не осмеливался позволить себе более смелых ласк. Словно ожидал моего разрешения, ждал моего решения.

Я знала, что стояло между нами, о чем он думал. Только не знала, хочу ли знать больше.

Да, показанные Перумовым фото и документы были не его, но и у него в прошлом было нечто не менее отвратительное. И, не смотря на свои гордые слова, брошенные обреченному врагу, я чувствовала, что Олег не уверен в моем решении, когда он расскажет мне все.

Между нами повисло молчание, в котором ощущались и его страх, и моя неопределённость.

— Олег, — наконец прошептала я, нарушая тишину, голос дрожал от напряжения. — Ты знаешь, что я чувствую к тебе, и я хочу, чтобы ты знал… я…. Я не планировала оставлять тебя даже тогда, когда думала, что он — это ты… и если ты не станешь мне рассказывать всего — я не стану задавать вопросов. Никогда. Мне достаточно того, что я знаю о тебе сейчас.

— Ты не смогла бы забыть этого, Лив, — глухо сказал он. — Никто бы не смог. Ты бы делала вид, что все в порядке, но это бы всегда было между нами. Мне не жалость твоя нужна, Лив.

— Да кто в здравом уме будет жалеть тебя, Олег? Ты и жалость — понятия мало совместимые!

Олег вскинул голову, его глаза на мгновение вспыхнули тёплой, но слабой улыбкой, словно мои слова смогли хоть немного снять груз с его души.

— Ты права, Лив, — произнёс он чуть мягче, хотя его голос всё ещё был тяжёлым от внутренней борьбы. — Жалость и я — это несовместимо. Но дело не только в этом. Я боюсь, что, когда ты узнаешь всё, ты просто не сможешь оставаться со мной. Не потому, что я тебя недооцениваю, а потому что сам не уверен, что кто-то мог бы выдержать это. Слишком сильны в нашем обществе стереотипы, слишком многого мы хотим от других, в особенности от тех, кто рядом.

— Олег, мне не 18 лет и даже не 25. Я не наивная девочка, мечтающая о принце. Думаешь, я не знаю, сколько дерьма мы носим в своей жизни?

— Я не боюсь дерьма, Лив. Но я боюсь того, что, узнав все, ты испытаешь отвращение ко мне. А отвращение — это то, с чем невозможно бороться, даже если ты самый гениальный манипулятор.

Он помолчал, понимая, что все равно уже ничего скрыть не получится.

— Не хотел я этого, Лив. Этот разговор не входил ни в один мой план или расчет. Но как ты верно сказала, мы люди, бывают ситуации, которые выбиваются из точных расчетов: случайности, глупые совпадения, которые не может предсказать ни одна машина. Я знаю, когда начал совершать одну ошибку за другой, в результате которых ты оказалась на больничной кровати, а я…. Вынужденным рассказать тебе то, что хоронил долгие годы.

Я молчала, боясь сказать хоть слово, потому что впервые, с момента нашего знакомства, Олег был абсолютно, кристально честен со мной.

— И возможно сейчас, Лив, я совершаю самую большую ошибку в своей самой важной партии за всю жизнь. Впрочем, как это не парадоксально, возможно это то звено, которого этой партии и не хватало. Тот самый… кот Шредингера — пока коробку не откроешь, не узнаешь. Тот самый момент, когда точный расчет побеждается нашим человеческим началом.

— Это не только моя тайна, Лив, но все участники дали добро на открытие карт. Все они верят тебе, какое бы решение ты не выбрала.

Он помолчал, встал и отошел к окну, через который начал пробиваться слабый свет зарождающегося утра.

— Тот мальчик, на фотографиях — это действительно не я, Лив. Похож внешне, но не я. Впрочем, отличает нас с ним только одно — насилие над нами обоими было разным.

— Моя семья… — продолжил он, его голос дрожал, но он продолжал говорить. — Моя семья была такой, о которой не говорят. Не принято. Люди предпочитают поджимать губы и делать вид, что таких историй не существует. Моя мать, — его голос стал чуть мягче, как будто упоминание о ней пробудило в нём нечто светлое, — любила меня. Любила настолько, насколько могла, насколько ей позволяли её собственные силы. Но она не могла противостоять моему отцу. — При упоминании отца его зрачки расширились, глаза стали почти черными.

— Мой отец… — продолжил Олег, его голос стал холоднее, словно каждое слово давалось с трудом. — Он был человеком, который получал удовольствие от власти и безнаказанности, над каждым в доме. Он был тем, кто решал, что правильно, а что нет. И тем, кто решил, что я должен быть наказан за малейшую провинность… Из воспоминаний раннего детства я помню только одно: крики матери, когда он избивал и насиловал ее. Сначала хотя бы прячась от меня, потом и на моих глазах. Только став более взрослым я понял, что он использовал свою силу и власть, чтобы держать ее рядом с собой, шантажируя в том числе и мной.

— Он держал её в этой клетке, — продолжал Олег, его голос стал хриплым, как будто ему было трудно дышать. — Ему нравилось знать, что она не могла уйти, что её жизнь была в его руках. Он знал, что я был её слабостью, и использовал это как рычаг. Если она пыталась сопротивляться — он угрожал сделать со мной то же, что делал с ней.

Он замолчал, его глаза были устремлены в окно, но я видела, что он находился где-то далеко, во власти своих воспоминаний. Олег словно ушёл вглубь своей боли, в то время как я пыталась осознать всё, что услышала.

— Я помню, как она кричала, — прошептал он, словно эти слова были на грани слышимости. — Я помню, как её лицо искажалось от боли, и как она пыталась прикрывать меня, даже когда это было бесполезно. Я тогда был слишком мал, чтобы что-то сделать, но достаточно взрослым, чтобы понять, что происходит.

Его рука сжалась в кулак, и я почувствовала, как напряжение снова захлестнуло его.

— А потом, когда мне было шесть, она снова забеременела. И родила дочку, мою сестру. Вот тогда, Лив, мы и узнали, что такое настоящий страх.

Он замолчал, дыхание стало неровным, как будто он пытается взять себя в руки, но воспоминания, которые так долго оставались глубоко спрятанными, не давали ему покоя.

— Я был старшим, но ничем не мог помочь, — прошептал он, едва слышно, но каждое слово отдавалось эхом боли. — Я понимал, что должен был защитить её, но был слишком слаб.

Меня трясло от ужаса, но я прикусила язык до крови и молчала.

— Изо дня в день он издевался не только надо мной и мамой, но и над ней, над беспомощной малышкой. — Я столько раз пытался рассказать, — продолжил он, его голос стал чуть дрожать, — пытался обратиться за помощью, но всем было всё равно. Общество просто не хотело верить в это, не хотело смотреть в лицо реальности. Для всех он был успешным, уважаемым человеком, за которым прятался монстр.

Олег замолчал, его рука всё ещё была сжата в кулак, но я почувствовала, что в этот момент он был готов открыться полностью.

— Он знал, как делать всё так, чтобы никто не догадался, — продолжил Олег, его голос наполнился горечью. — Он бил так, чтобы не оставалось следов. Он прекрасно знал, как сохранять свой «идеальный» образ для окружающих, продолжая ломать нас изнутри. Для него это была игра, и он был в ней мастером.

Он снова замолчал, и я чувствовала, как внутри меня всё перевернулось от его слов. Этот человек, которого я знала как сильного, уверенного в себе, пережил такую тьму, с которой никто не должен сталкиваться, тем более ребёнок.