Страница 362 из 400
Глава 60
Сначала Лена не поняла, почему Костя назвал ее так странно, изменив привычное памяти прозвище. Не сразу вспомнила, как злорадно хвалился когда-то в Розенбурге Ротбауэр тем, как отравил ее прошлое своей ложью. Во рту тут же стало невыносимо горько, а в груди все сжалось от боли.
«Вы слышали, это Балерина сдала группу… Она ведь жила с немцем. И не просто жила, а сожительствовала. Шлялась с немцами по ресторанам и театрам, это все знают, видели-видели. Наши думали, что она собирает информацию, а она старалась только ради новых хозяев. Говорят, она сейчас в Берлине. Живет и в ус не дует… Немецкая подстилка!»
При воспоминании о том визите Ротбауэра и о том, что за ним последовало, в животе противно заныло от ощущения пустоты, которая теперь стала вечным ее спутником. Дернулся уголок рта от захлестнувших чувств, и глаза Кости еще больше потемнели, когда он заметил это.
— Скажи своим немцам, чтобы ушли вон. Неважно куда, лишь бы их не было в доме сейчас. Не хочу лишних ушей, — сказал он резко и добавил уже на ломанном немецком, обращаясь с приказом к Гизбрехтам. — Уходить! Вон! Сейчас!
— Я не уйду! — также резко бросила Кристль в ответ, выпрямляя спину гордо и смело, хотя по бледности ее лица можно было без особого труда понять, как ей страшно. — Мне не нравится этот русский. Я знаю, зачем они так нагло приходят в порядочные дома, где живут немки. Я не уйду! Если у него поднимется рука на старую женщину ради его похоти, пусть будет так. Можешь так и перевести ему, Лена!
— Мама, ты сошла с ума! — бросил ей со своего места от двери Пауль. Костя же, разгадав ее сопротивление, полез в кобуру, достал пистолет и положил его на стол немой угрозой. Пауль едва ли не затрясся, когда увидел оружие. — Мама, прошу тебя! Мы должны делать то, что он говорит! Мы должны уйти!
— Уходи сам, если ты так желаешь! Я не брошу Лену одну! — откликнулась на это его мать, и Лена поняла, что должна вмешаться.
— Куда они пойдут? Сейчас комендантский час, их арестуют за его нарушение, — обратилась Лена к Соболеву, заступаясь за Гизбрехтов, и ему явно не понравилось это, судя по выражению лица.
— Мне плевать, если говорить откровенно. Но если тебя это так заботит, патруля нет на улице сейчас рядом. Немцы могут пройти к соседям незамеченными.
Убедить встревоженную Кристль уйти из дома составило Лене немало труда, но все-таки удалось. Та сдалась только, когда девушка поклялась ей, что хорошо знает этого русского офицера по довоенной жизни, и что он ни за что не причинит ей вреда. Впрочем, в последнем Лена не была так уверена, ощущая на себе тяжелый взгляд Кости, который она безуспешно пыталась разгадать все это время. Совсем не так она представляла их встречу в Розенбурге когда-то бессонными ночами в первые месяцы плена.
Он должен был быть бесстрашным воином, спасающим ее из плена как принцессу. И как в любых сказках, непременно обязан быть счастливый конец. И он действительно был бесстрашным воином, заслужившим награды, которые она видела сейчас на его форме. Только вот она уже не была той девушкой из сказки. Невинная Одетта для него исчезла, превратившись в Одиллию с черной как смоль душой.
Поэтому Лена совсем не понимала, как ей следует вести себя сейчас с этим незнакомым знакомцем, сидящим напротив нее за столом. Ей до дрожи в пальцах хотелось коснуться его и убедиться, что это не очередной сон, это действительно Котя, пусть и такой отстранено-злой. Но она не смела даже шевельнуться сейчас под его пристальным взглядом. Да и разговор не задался с самого начала, едва за Гизбрехтами закрылась дверь дома.
— Котя…
— Не называй меня так! — оборвал он ее тут же. Опасно шевельнулись желваки.
— Ты голоден? — попробовала Лена начать разговор иначе, явно снова совершив ошибку.
— Ты предлагаешь мне немецкие объедки? — едко спросил Соболев, сверкнув глазами. — Спасибо, нет! Что предложишь еще? Водку? Твои немецкие друзья убеждены, что любой вопрос должен решаться водкой сейчас. Или может, предложишь мне какое-нибудь барахло и побрякушки, чтобы задобрить, как они часто делают?
От жесткого тона Кости сжалось горло, и Лена не смогла ничего возразить на это. Только сидела и молчала, глядя в его суровое лицо. Спустя пару минут напряженной тишины и напряженной дуэли взглядов Соболев не выдержал первым.
— Ну? Так и будешь молчать? Или хотя бы попытаешься оправдаться? Видел бы тебя Коля сейчас! Благо, он…
— Он — что? — тут же зацепилась за эти слова Лена, чувствуя холодок страха и неприятного предчувствия, пробежавшего по спине. Действительно, столкнуться с братом с немецкими документами и ее историей было бы…
А потом поняла ответ, разгадав по взгляду Соболева, в глубине которого на какие-то мгновения мелькнула скорбь. Лена постоянно прежде отгоняла от себя эти мысли, предпочитая затолкать их куда-нибудь подальше в своем разуме. Ей казалось, что, если их спрятать там, подозрения так и останутся таковыми, и никогда не станут реальной потерей, от боли которой так и скрутило все внутри в те секунды страшного осознания.
— Вспомнила о том, что у тебя есть брат? — зло осведомился Соболев, явно желая причинить боль. Словно проворачивал нож в ране, который всадил с размаху. — Коля погиб в сентябре сорок третьего при паромной переправе через Днепр под огнем авиации твоих фашистских друзей. Погиб геройски, и я рад, что он так и не узнает…
Лена даже не поняла, что потеряла сознание при этих словах. Только-только она сидела за столом и смотрела в глаза Кости, а потом — темнота. Первое, что Лена увидела, выплыв из обморочного мрака, было встревоженное лицо Соболева.
— Прости, я не должен был сообщать тебе об этом вот так, — произнес он чуть виновато и как раньше мягко, помогая ей подняться с пола и усаживая на стул. Потом по-хозяйски прошелся по кухне, чтобы найти стакан, налить в него воды из кувшина на столе и подать Лене. — Не ради тебя. Ради памяти Коли…
— Расскажи мне о нем, — схватила его слабо за руку Лена, удерживая возле себя в волнении и не давая отойти. — Ты видел его после начала войны? Что с ним было? Как он жил все это время? Расскажи мне о нем хоть что-то!
Она не ждала, что Костя ответит на ее отчаянную мольбу. Но он подчинился — подвинул для себя стул и расположился рядом с ней за столом, положив большие ладони так близко к ее маленьким. Но не коснулся их ни разу за время своего рассказа. Не трогали его и слезы, медленными ручейками стекающие по ее щекам.
Коля не попал на фронт ни в первой волне мобилизации, ни во второй. Не брали его и добровольцем, хотя он настойчиво ходил в военкомат и подавал заявление раз за разом. Во-первых, он был слишком ценным специалистом. Во-вторых, он был…
— Кем он был? — уточнила Лена, когда Котя замялся на этом месте своего рассказа. Но все же ему пришлось продолжить нехотя.
Во-вторых, Коля был наполовину немцем. В первое время советских немцев не только отстранили от важных должностей и взяли под наблюдение[202]. Некоторые из них были даже арестованы по подозрению в возможном пособничестве врагу или высланы вглубь страны из крупных городов, к которым все ближе и ближе подходили нацистские войска. Эта ситуация коснулась дяди и тети Лены в Москве. Их не выслали, как высылали советских немцев Поволжья в первые месяцы войны. Но указ, назвавший немцев диверсантами и шпионами, либо их укрывателями, кардинально изменил их жизнь, как и других граждан немецкой национальности, проживающих в городах и областях огромной страны. Прежние знакомые и многие друзья перестали общаться. Соседи обходили стороной, словно прокаженных. Начались шепотки на работе. И поэтому не стало неожиданностью, когда дядя Лены получил направление о переводе в Саратов. Ему надлежало уехать сразу же после получения этого распоряжения, а тете Оле давали время на сборы в три дня и отправляли одним из эвакоэшелонов.