Тростник под ветром

Услышав это необычное признание, Уруки с невольным удивлением взглянул на Иоко,— до сих пор она казалась ему всего лишь нежной, красивой женщиной, но сейчас ее лицо выглядело напряженным и строгим. Глаза, прикрытые длинными ресницами, сверкали злым блеском, как у зверя, выслеживающего добычу.

Женщина, всецело отдавшаяся любви, выглядит прекрасной в глазах мужчины. И точно так же обладает очарованием женщина, посвятившая себя ненависти. Уруки показалось, что перед ним впервые раскрылся истинный облик этой женщины. Пораженный, он глядел па Иоко.

— Я понимаю ваши чувства,— проговорил он после небольшой паузы,— Но... как бы это вам объяснить... Ну, допустим, вам удастся разыскать Хиросэ и как-нибудь ему отомстить. Но что это даст, кроме новых тяжелых переживаний для вас же самой? Гораздо лучше как можно скорее начисто забыть о Хиросэ, обо всем, что с ним связано, и думать не о прошлом, а о будущем... Так мне кажется.

— Я не могу забыть!

— Я понимаю вас. И все-таки лучше бы вы постарались забыть. Не стоит вспоминать то, что отошло в прошлое,— это мой девиз. Что пользы без конца перебирать горькие воспоминания? Вот я, например... Два года мной помыкали в армии. Вернулся больной малярией. Казалось бы, что может быть нелепее такой судьбы? Но что поделаешь, на то она и судьба, сколько бы я ни роптал, изменить прошлое я не властен. А вы еще так молоды, у вас все впереди, зачем же вам все время бередить свои раны мыслями о Хиросэ? Лучше думать о том, как устроить жизнь заново...

Уруки взглянул на часы — время близилось к полудню.

— Простите, что задержал вас...

Иоко подняла голову. По ее щекам катились слезы. Мокрые от слез глаза блестели еще ярче.

— Вы уходите?..— проговорила она. Больше она ничего не добавила. Уруки так и не понял, что означали эти слезы. Но по дороге домой его все время не оставляло чувство какого-то стеснения в груди, как будто что-то мешало ему свободно вздохнуть.

После обеда фельдфебель Хиросэ, опираясь на костыль, выходил в сад. Он садился на скамейку, стоявшую в зарослях кустарника, и, греясь в лучах неяркого зимнего солнышка, погружался в чтение газет, которые ежедневно присылал ему отец. Отец никогда не забывал снабдить лежавшего в госпитале сына газетами или экономическими журналами. Швы на оперированной ноге уже зарубцевались, теперь оставалось ждать, пока окончательно срастется кость, и постепенно привыкать к ходьбе. Привольная, беззаботная жизнь! Из всех японцев, надрывавшихся под бременем войны, больше всего досуга имели, пожалуй, раненые. В зарослях гималайских криптомерий пели птицы, в саду цветы роняли белые лепестки. Сидя на скамейке среди цветущих кустов, Хиросэ разворачивал газету. Газеты писали о кровавых эпизодах войны, в подробностях описывали напряженную, полную лишений жизнь в тылу. Хиросэ читал о патриотическом подъеме нации, о мерах по противовоздушной обороне, о выдаче населению противогазов, о коллективных похоронах убитых на фронте воинов, об отрядах трудового служения родине, о резком увеличении налогов...

Здесь, в госпитале, эти тревожные, безрадостные новости воспринимались как нечто далекое, как рассказ о событиях в чужой, далекой стране.

Читая газету, Хиросэ ждал Иоко. Она приходила редко. Хиросэ старался объяснить это тем, что она занята на службе. Когда она не появлялась три дня подряд, он посылал ей письмо через сестру Огата. Огата-сан терпеть не могла выполнять роль посыльного, но в то же время ей было любопытно узнать, как будут развиваться дальше отношения между Хиросэ и Иоко.

Но, даже получив письмо, Иоко приходила не сразу. Волнуясь, придет ли она, Хиросэ грелся на солнышке, возле усыпанных цветами кустов. Вот и она — выходит из-за угла здания. Ее белый рабочий халат ослепительно сверкает на солнце.

— Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, хорошо. Сядьте!

Иоко тихо опускается на край скамейки. Они сидят рядом, но у Иоко вид такой строгий, словно она не разрешит дотронуться до себя пальцем. Она снимает со скамейки упавший лепесток и медленно перебирает его в руках.

— Вы выглядите лучше,— говорит она.

— Возможно. В последнее время питание у меня отличное,— отвечает Хиросэ и улыбается своей неотразимой, ласковой улыбкой.

— К вам приходил кто-нибудь из родных?

— Да, дней пять назад приходил отец и принес консервы — морской окунь в соусе «мисо». Сразу аппетит появился!

— Ах, вот что... А ваша жена?

— Она у меня не бывает!

— Отчего же? — Иоко задала этот вопрос умышленно. И тогда он сказал:

— В ближайшее время официально оформлю развод. Опять стану вольной птицей...

— И собираетесь всю жизнь прожить в одиночестве?

— Ну, кто знает... А вы? Вы решили остаться одна на всю жизнь?

— Да.

— Серьезно? И больше никогда не выйдете замуж?

— Не далее как на прошлой неделе я отказалась от предложения. Хотя сватался ко мне доцент Токийского университета, и к тому же ранее никогда еще не женатый...— холодно ответила Иоко.

Некоторое время Хиросэ в упор смотрел на повернутое к нему в профиль лицо Иоко, но ничто в этом лице не говорило о стремлении завоевать его расположение. Безупречно белые щеки казались почти прозрачными. Выражение лица холодное, бесстрастное. Это еще больше разжигало воображение Хиросэ. Что, собственно, за существо эта вдова, которая столь равнодушно отвергает возможность вступить в новый брак? Это было невозможно постичь с помощью того мерила, с которым Хиросэ подходил ко всем женщинам. Непохоже, чтобы ее можно было купить за деньги. Завладеть ею силой — обстоятельства не располагают. Не остается ничего другого, как ждать, пока он полностью выздоровеет. Когда он будет здоров, он найдет тысячи способов добиться своего.

Иногда мимо скамейки проходили раненые, опираясь па костыли. Некоторых везли в колясках. Хиросэ испытывал досаду и разочарование. Сколько уж раз он встречался с этой женщиной, а не продвинулся в своих отношениях с ней ни на шаг. Она ответила на его письмо в ласковом тоне, но слишком коротко. Если бы он ей совсем не нравился, она не приходила бы, а если бы нравился — она дала бы это понять более ясно. Ни в том, ни в другом Хиросэ не был уверен.

— Скоро я думаю поехать в Ито, на полуостров Идзу,— сказал он.

— В санаторий?

— Да. Врачи советуют. Когда я буду жить в Ито, приезжайте ко мне в гости, хорошо? Там гораздо теплее, чем в Токио. Я, наверное, смогу уже выходить. Хоть в кино побываю, давно уже не видел ни одного фильма.

На теплых водах в Ито находился военный санаторий для выздоравливающих. На улицах курортного городка то и дело встречались раненые в белых -халатах. Большой отель был переоборудован в санаторий. Несколько сот раненых с утра до вечера плескались в теплой воде.

— В Ито полно гостиниц, вы сможете снять комнату и отдохнуть день-другой... Приедете? Ну, скажите!

— Может быть,— неопределенно ответила Иоко.

«Там я сумею остаться с ней наедине»,— подумал Хиросэ. Он придет к ней в гостиницу, и они смогут побыть вместе много часов без посторонних глаз. Это и будет удобный случай. Прошло уже полтора года с тех пор, как он был ранен на фронте, и за все это время он ни единого раза не касался женщины. При одной этой мысли Хиросэ охватывало такое нетерпение, словно он не мог больше ждать ни секунды. Ему хотелось как можно скорее уехать в Ито и вызвать туда Иоко. Важно только оказаться с ней наедине. Хиросэ был абсолютно уверен, что уж этого-то случая он не упустит.