Тростник под ветром

— А что за человек этот Кироку Хосокава? — поинтересовался Сэцуо Киёхара.

— Хосокава-сан? Славный старик,— ответил раскрасневшийся от нескольких чашек сакэ Кумао Окабэ.— Что касается его убеждений, то по нынешним временам власти, конечно, могут на него коситься. Но только какой же он красный?.. Если таких, как он, считать красными, тогда и Тандзан Исибаси и Кин Асида тоже, выходит, красные... А человек он очень симпатичный. Любит выпить, держится просто. Вы, наверное, помните его статью «Тенденции мировой истории и Япония» в прошлогодних номерах «Кайдзо»? Он получил за нее тогда порядочный гонорар и на радостях решил выпить вместе с ребятами из редакции, с которыми был постоянно связан... Ну’а ведь в нынешнем Токио даже кусок говядины достать нелегко. А Хосокава сам родом из префектуры Исикава. Там с продуктами не так плохо, как здесь, и сакэ тоже можно достать. Вот он и пригласил нескольцих человек из «Кайдзо», из «Нихон хёрон» прогуляться в префектуру Исикава. Поехало человек шесть, не меньше. Есть там маленький курорт Томари на теплых водах. Ну, конечно, поехали все любители выпить. Кутили они в этом Томари двое суток подряд. Сакэ отличное, а угощение такое, что, как потом мне рассказывали, уж и не запомнят, когда в последний раз приходилось так пировать. Вот такой он человек, этот Хосокава... И с нами, молодыми, держится запросто, всегда готов вместе выпить, потолковать. Арестовать такого человека — просто идиотство со стороны полиции. Никакой он не коммунист — так, либерал, вот и все... Ну вот, погуляли они там, в Томари; а вернулись в Токио — рукопись-то, оказывается, изъята цензурой! И самого Хосокава уже поджидает полиция. Помню, как я был поражен, когда услышал об его аресте! Но, говорят, он скоро выйдет на волю. Надо будет непременно его навестить.— Кумао Окабэ с удовольствием предавался воспоминаниям о событиях прошлого года. Арест Хосокава представлялся ему чем-то далеким, не имеющим к нему никакого отношения. Он от души наслаждался приятной беседой за чашкой сакэ.

Юхэй Асидзава разговаривал с сидевшей рядом знакомой гейшей о праздничном спектакле в честь артистов Дандзюро и Кикугоро, состоявшемся на днях в театре Кабуки. Днем давали пьесы «Ворота Хуанмын», «Шесть поэтов», «Нао-самурай», вечерняя программа состояла из комедии «Муж-заика» и драматических пьес «Бэнкэй на корабле» и «Таскэ Сиобара».

— Ах, сэнсэй, неужели лошадь и в самом деле настолько понимает переживания человека? Мы с приятельницей рыдали навзрыд....

Юхэй, улыбаясь, слушал наивную болтовню молоденькой гейши. В комнате царило непринужденное веселье, даже Сэцуо Киёхара, расстроенный недавней стычкой в информбюро, постепенно развеселился. В эти суровые времена не часто выдавался такой отрадный, беззаботно-веселый вечер.

XIX

За завтраком Юмико почти не дотронулась до еды.. С наступлением лета у нее заметно ухудшился аппетит, она сильно похудела.

— Так нельзя, Юми, ты захвораешь,— говорила мать., Впрочем, сама госпожа Сакико тоже до неузнаваемости исхудала и поседела после смерти младшего сына. Мать понимала, отчего так осунулась Юмико. Ясно, что девочка думает только о Кунио, ее гложет тоска и тревога. У матери сердце сжималось при виде печального, повзрослевшего личика дочери, которая, сидя за утренним завтраком, рассеянным, отсутствующим взглядом смотрела на цветущие в саду ярко-желтые хризантемы. В свое время госпожа Сакико воспротивилась обручению дочери с Кунио, теперь опа готова была раскаяться в этом.

— Что, в колледже по-прежнему много работы?

— Много. Прямо конца не видно. Заказы все поступают; сейчас скопилась целая груда... Но зато мы вышли на шестое место среди всех женских колледжей Токио!

— Все это хорошо, но надрываться на работе тоже не следует. Всякому делу надо знать меру.

— Но, мама,— ответила Юмико, все так же глядя куда-то в пространство,— ведь солдаты на фронте не думают об отдыхе, когда воюют.

— Все это так, и все же...— Мать не знала, что отвечать.

Юмико говорила о Кунио. Ее любимый рискует жизнью на фронте, а она, Юмико, готова умереть, чтобы доказать свою преданность Кунио. Ему угрожает смерть в воздушном бою, а Юмико отдаст свою жизнь на трудовом фронте. Что-то твердое, упорное, какая-то решимость, идущая из самой глубины сердца, чувствовалась в этой юной, хрупкой девушке, которой едва исполнилось двадцать лет. И мать, пораженная этим непоколебимым упорством, с невольным удивлением смотрела на дочь.

Сама Юмико не могла бы определенно сказать, работает ли она из патриотических чувств, чтобы помочь воюющей родине, или отдает все силы труду потому, что любит Кунио.

Высадка американских войск на острове Атту, гибель командующего военно-морским флотом Ямамото означали для Кимико лишь то, что ее возлюбленному угрожает опасность. У нее замирало сердце от страха за Кунио.

Каждое письмо Кунио заставляло ее трепетать от страха. Эти письма, приходившие с фронта, наполняли ее безмерным ужасом. Подробно описывая опасности, которым он подвергался, Кунио будил мучительную тревогу в сердце влюбленной девушки. Заставляя Юмико тревожиться о себе, он бессознательно стремился привлечь и удержать ее сердце.

Вчера вечером она получила письмо со штампом военно-полевой почты. Прочитав его. Юмико не сомкнула глаз почти до рассвета. Страшное это было письмо.

«Я пишу тебе с нашей базы, только поднявшись с постели. Как я счастлив, как безмерно я счастлив, что остался в живых! Пишу это письмо с перерывами, так как еще не вполне окреп...

Пять дней тому назад я получил приказание нести охранение побережья. Мы вылетели после полудня. Под вечер, выполнив задание, я возвращался на базу и на обратном пути попал в густую облачность. Три часа я летел во мгле, среди облаков, а когда наконец выбрался из сплошного тумана, солнце, которое здесь, как и всюду на юге, садится очень быстро, уже закатилось, и я совершенно потерял ориентировку.

Пока я, по возможности снизившись, ползал над океаном, горючее кончилось. Наконец я увидел очертания маленького островка и белую пену прибоя, заметную даже сквозь ночную тьму. Пришлось сделать вынужденную посадку на воду вблизи от берега. Вместе с моим боевым другом мы вплавь добрались до земли.

Когда рассвело, оказалось, что поблизости нет ничего похожего на человеческое жилье. Целых два дня мы шли наугад, продираясь сквозь заросли джунглей. Двое суток ничего не ели и не пили. Только вчера на рассвете заметили поселок туземцев. Они оказали нам помощь, и к вечеру мы наконец добрались до базы. Все наши личные вещи были уже собраны и запакованы — нас считали погибшими.

При мысли, что я все еще жив, на душе становится так отрадно! Я не надеюсь, что сумею еще раз ступить на землю родины.

Но если бы, паче чаяния, мне удалось вернуться, удалось остаться в живых... Нет, не надо мечтать об этом. Все равно мне суждено погибнуть... Обстановка на фронте в районе Новой Гвинеи и Соломоновых островов очень тяжелая. Здесь решаются судьбы Японии. Придет час, и настанет наш черед выступить в бой. Что ж, я готов к этому. Я буду сражаться за тебя, Юмико, и погибну в бескрайних просторах неба, молясь за твое счастье. О, если бы после смерти я мог стать неугасимой звездой на небосводе, чтобы сверху любоваться мирной жизнью, которая станет твоим уделом...»

Когда завтрак был окончен и Юмико вышла из-за стола, госпожа Сакико сказала мужу:

— Послушай, если девочка и дальше будет так надрываться па работе, это кончится плохо! Она заболеет, вот увидишь!