Тростник под ветром

— А ведь это здорово, шеф! — говорил Кумао Окабэ, обращаясь к директору Асидзава.— Похоже на то, что наш флот собирается оккупировать Гавайские острова... Остров Джонстон в Гавайском архипелаге в течение минувших двадцати четырех часов подвергался артиллерийскому обстрелу. Шестнадцатого декабря жестокому обстрелу подвергся остров Каваи в том же архипелаге... Телеграфное сообщение из Вашингтона, так что сведения точные! Американская авиация, по всей видимости, больше не существует; Вот это здорово! Надо думать, наши моряки сосредоточили там немалую эскадру,.. Да, все-таки флот у нас сильный! — Окабэ стоял посреди кабинета, широко расставив ноги, и непрерывно говорил, обращаясь к директору Асидзава. Юхэй что-то невнятно отвечал, рассеянно глядя сквозь запотевшие оконные стекла на далекое небо. Но Кумао Окабэ принадлежал к той породе людей, которые, нимало не заботясь о том, какое впечатление производят на собеседника их слова, довольствуются возможностью высказать все, что самим приходит на ум. Всякая мысль, возникавшая у него в голове, немедленно прорывалась наружу. Поэтому болтовня его часто отличалась удивительной неосторожностью, полным отсутствием оглядки и самоконтроля.

— Гонконг долго не продержится... Сингапур тоже на днях капитулирует — быстрее, чем можно было предполагать, правда? А что это так, можно не сомневаться, потому что английское командование сообщает по радио, что не сможет отстоять крепость без поддержки американской авиации... Сингапур обречен,— а все благодаря тем же трем факторам: численному превосходству, превосходству вооружения и абсолютному превосходству японской армии... Здорово это у наших получилось! А ведь согласитесь, шеф,— по-настоящему понять, что такое война, можно, действительно, только тогда, когда попробуешь воевать! Эти волосатые дьяволы европейцы и янки — мастера по части втирания очков — на деле-то оказались гораздо слабее, чем на словах. С падением Сингапура Австралия очутится, можно сказать, в изоляции... Останется только занять Гавайи, и войну можно считать выигранной.

Директор, неопределенно улыбаясь, убрал в ящик бумаги, лежавшие на столе, и начал собираться домой. На улице зажглись фонари. Зимний день кончался. Легкомысленная, пустая болтовня главного редактора неприятно действовала на Юхэя. Печальнее всего было то, что людей, рассуждавших подобно Кумао Окабэ, появилось вдруг очень много. Немало друзей Юхэя — людей безусловно интеллигентных, которые до начала войны яростно осуждали японскую агрессию по отношению к Китаю и твердили о необходимости мира с Америкой,— теперь, едва узнав о блестящем успехе внезапного нападения на Перл-Харбор, едва услышав о потоплении линкора «Принц Уэльский», принялись на все лады утверждать, что эта война, в отличие от всех прежних, действительно «священная». С победой все становятся завзятыми милитаристами... Ну, а если война закончится поражением, тогда, пожалуй, все они начнут усиленно ратовать за мир. Таковы люди...

Люди похожи па тростник, растущий у реки. Когда дует ураган, он дружно клонится по ветру. Подует ветер в другом направлении, и стебли тотчас же с легкостью склоняются в противоположную сторону. Кумао Окабэ— всего-навсего рядовой журналист. Он просто человек, который, следуя в русле эпохи, выискивает людей, находящихся в данный момент в центре внимания, и располагает на страницах журнала модные на сегодняшний день статьи. Это техник при редакционном механизме, который только и знает что собирать новости, чтобы позабавить читателей самыми свежими, сенсационными сообщениями. Слабенький побег тростника — вот что такое Окабэ. Осторожно вытянув вверх стебелек, он прежде всего спешит разведать, в какую сторону дует ветер. Он не способен противостоять даже самому легкому дуновению весеннего ветерка.

В ушах директора еще звучали слова Окабэ, совсем недавно ругавшего военных из Информационного управления; давно ли он называл их «болванами» и возмущался «засильем военщины»? Те же уста прославляют теперь «священную войну» и восхищаются мощью японской армии... Такая метаморфоза претила Юхэю. Бывает, что даже грабителю случается поднять на улице и вернуть прохожему кошелек, который тот обронил,— все равно, от этого бандит не перестает быть бандитом. Юхэй последовательно и непримиримо ненавидел военных. Он ненавидел их независимо от того, чем кончится война — победой или поражением. И не только военных — он ненавидел всех, кто, опираясь на свою организованную силу, угнетает и подавляет других,— чиновников из министерства внутренних дел, тайную полицию, суд, воровские и бандитские шайки...

Руководство армии пользовалось теперь большей властью, чем правительство, вершило свой произвол в парламенте, помыкало народом, словно рабами. Юхэй не мог примириться с этим. Издавать «Синхёрон» становилось с каждым днем все труднее. Именно поэтому журнал стал для него последним прибежищем, последним рубежом сопротивления...

В черном пальто верблюжьей шерсти, с белым кашне вокруг шеи, помахивая своей неизменной тростью, директор пересек площадь и вышел на платформу вокзала. Вечерние поезда электрички были переполнены. С началом войны давка как будто еще больше усилилась.

В вагоне он стоял, опираясь на трость. Сами собой бросались в глаза заголовки газет, которые читали пассажиры. Против воли лезли в уши обрывки разговоров.

— У меня младший братишка — летчик. До прошлого месяца служил в Индо-Китае. Сейчас, наверное, бомбит Сингапур...

— А мой двоюродный-брат — техник-капитан, служит на крейсере «Кумано». Сейчас они, очевидно, уже где-то далеко на юге... Этот «Кумано» — даром что легкий крейсер, а мощность — ого-го!

— Послушай, вот насчет Филиппин этих самых... говорят, островов там не то три тысячи, не то шесть... Ты бы попросил своего брата-—что ему стоит,— пусть подарит мне один островок, хотя бы самый малюсенький...

— А ты что, царьком там стать собираешься?

— Зачем царьком? Я — старейшиной!

— Старейшиной? Тоже недурно!..

Юхэй, полузакрыв глаза, с бесстрастным лицом слушал эти слова. Ему было грустно. И это народ! Простодушный, не ведающий сомнений, покорный, приученный к послушанию. Веселый, прямодушный и... легковерный. Юхэй остается в одиночестве, отверженный и забытый, упорно сопротивляясь, как одинокий буй посреди бурно бегущей реки.

Дома, едва войдя в прихожую, Юхэй спросил встретившую его госпожу Сигэке:

— Иоко вернулась?

— Нет еще, представь! Удивляюсь, что с ней?

Юхэй и сам терялся в догадках. Вчера Иоко ранним утренним поездом уехала в Сидзуока. Она ездила туда в начале декабря, но оказалось, что батальон, в котором служил Тайскэ, находится на учениях у подножья Фудзи, и Иоко не удалось повидать мужа. Вскоре началась новая грандиозная война, но от Тайскэ все не приходило известий. Иоко не могла смириться с мыслью, что мужа отправят за границу и ей так и не удастся с ним повидаться. Опа не сомневалась, что командование способно отправить солдат на фронт, не дав им свидания с родными. Иоко была уверена, что в армии ни с чем не посчитаются, если только этого потребуют интересы войны. Не в силах больше переносить неизвестность, она вчера утром снова уехала в Сидзуока, так и не дождавшись письма от Тайскэ. Она обещала вернуться в тот же день к вечеру, но прошел день, другой, а Йоко все не было.

Ужинали втроем с Кунио; атмосфера за столом царила довольно тягостная. Кунио уже прошел медицинскую отборочную комиссию и несколько дней назад сдал последние выпускные экзамены в колледже. Активность японской авиации на всех фронтах приводила его в состояние, близкое к экзальтации. Душой Кунио уже находился на поле боя. Он бредил подвигами и острыми ощущениями. В мечтах он уже топил линкор противника.