Тростник под ветром

В этот вечер Юхэй задержался в редакции и пришел домой поздно. В десять часов Кунио позвали в гостиную. Отец и мать пили чай за круглым столом. Толстые

портьеры закрывали окна, отгораживая гостиную от царившего на улице мрака, горела только одна высокая стоячая лампа, и комната, погруженная в полумрак, казалась какой-то особенно тихой и неприветливой. Отец уже переоделся в японское платье. В коротком халате он выглядел старше, чем обычно.

В котором часу ты завтра едешь? — спросил отец.

— Хочу выйти из дома в восемь утра.

— Смотри не увлекайся там чересчур, Кунио. Ты такой неосторожный,— напомнила мать.

— Я хочу поговорить с тобой относительно Юмико,— снова заговорил Юхэй.— Да будет тебе известно, что я от души приветствую твое намерение жениться на ней.

Кунио, пораженный его словами, внезапно почувствовал, что всю сто внутреннюю настороженность и враждебность как рукой сняло. «Нет, я все-таки очень люблю отца!» — подумал он.

— Юмико характером непохожа на Иоко, но, по всей видимости, она тоже очень славная девушка. Впрочем, у профессора Кодама и не может быть плохой дочери... Я вполне одобряю твой выбор.

«Ну, значит, все уладилось!» — подумал Кунио. Все окончилось, сверх ожидания, легко и просто. Он вздохнул с облегчением, сердце радостно забилось. «Нужно сразу же сообщить об этом по телефону Юмико!» — подумал он. Но отец продолжал:

Да, я вполне одобряю твое намерение, но, как я уже говорил тебе однажды, я никак не могу согласиться, чтобы ты теперь же, немедленно обручился с Юмико. Пожалуйста, не пойми меня превратно и постарайся сам хорошенько все взвесить.

Юхэю хотелось поговорить с Кунио, как говорит отец с сыном, привести ему все свои соображения и доводы, чтобы сын по-настоящему его понял. Но его слова вызвали в душе Кунио совсем обратную реакцию. Он весь так и вспыхнул гневом, решив, что отец ведет с ним нечестную двойную игру. Сперва заявил, что согласен, обезоружил его этим заявлением, а теперь утверждает нечто диаметрально противоположное... Кунио усмотрел в этом исключительно хитрый, коварный маневр. Он почувствовал себя обманутым, преданным.

— В скором времени ты должен уйти на военную службу. Надо думать, ты попадешь и на фронт. Должен сказать, что я отчасти понимаю твое стремление именно в такое время обручиться с Юмико. Но не забудь, что тем самым ты свяжешь девушку. Юмико должна будет ждать тебя, а неизвестно, когда ты вернешься. При таких обстоятельствах заставлять ее ждать — чрезвычайно жестоко. Впрочем, это было бы еще полбеды, если допустить, что ты вернешься благополучно. А если нет? К сожалению, приходится подумать и о таком варианте. Представь себе, что ты не вернешься,— что тогда? Для Юмико ничего не может быть ужаснее и трагичнее... Вот тут-то и возникает вопрос об элементарной гуманности. Она будет ждать, тебе это, конечно, приятно, но ей-то каково? В самом деле, взгляни на Иоко! Каждый день для нее пытка, она глубоко несчастна. Я и перед Иоко чувствую себя виноватым. А если еще и на Юмико обрушится такое же горе, мне оправдания не будет перед профессором Кодама. Ты, говорят, ни с кем не советуясь, по собственной инициативе послал ему письмо и, как я слышал, поставил и профессора и госпожу Кодама в весьма затруднительное положение.

При этих словах Кунио, молча слушавший отца, вскинул голову.

— Откуда это известно, что Кодама находятся в затруднительном положении?

— Что, что? Да они сами звонили сегодня по телефону.

— Значит, они сказали, что они против?

— В данном случае не может быть никаких «за» или «против». Ты сделал это предложение, ни с кем не советуясь, но ведь профессор не может отвечать тебе одному. Всему виной твое легкомыслие.

— Я понимаю все ваши выкладки,— вызывающим тоном сказал Кунио.— Все это не более чем словесные выкрутасы. Жизнь не укладывается в эти словесные формулы.

Такая аргументация невольно заставила отца улыбнуться. Что это, сын, кажется, пытается поучать его?!

— Да, я считаю, что вопросы любви нельзя разрешать с помощью этих надуманных истин,— с жаром продолжал Кунио, Вы сказали сейчас, что заставить невесту ждать — жестоко, что это негуманно... Это только кажется так со стороны. В любви не может быть «объективных» суждений... То, что на посторонний взгляд выглядит жестокостью, для двух любящих, напротив, может быть самым великим счастьем, которое они ни на что не променяют. Откуда вы знаете, может быть именно это обручение принесет нам радость, даст нам смысл жизни. Такие вопросы должны решать мы сами! — Купно рассуждал горячо, уверенно, резко. Это была та логика любви, которой каждый человек хоть раз в жизни отдает дань в юные годы. Опираясь на эту логику, молодость всегда нападает на старость. Прекрасная логика! Не столько логика, сколько поэзия, красивая песня...

— Твоя теория до известной степени справедлива. Отчасти я согласен с тобой. Но жизнь не совпадает с теорией. Она вносит в нее поправки... Даже самая правильная теория не применима на практике целиком, без поправок. Я полагаю, что пока «надо повременить с твоим обручением. До тех пор, пока существует такой порядок, при котором человека насильственно гонят на фронт и заставляют умирать на войне,—до тех пор твои доводы неприменимы к жизни.

- Вы коммунист, отец? — глаза Кунио внезапно сверкнули враждебным блеском.

- А тебе кажется, будто я похож на коммуниста? — Юхэй с улыбкой посмотрел на жену. Госпожа Сигэко сидела тихо, как будто затаив дыхание, и молча глядела на Кунио.

— А я нахожу это правильным, когда человек отдает жизнь во имя империи. Я знаю, что вы с самого начала были против моего вступления и армию. У нас с вами разные убеждения. Мне кажется, вы для того и противитесь моей помолвке, чтобы повлиять на мое решение стать летчиком. Но даже если я не смогу жениться на Юмико, все равно я твердо решил пойти в авиацию, так что, пожалуйста, не питайте на этот счет никаких иллюзий! Я не шкурник, чтобы из-за личных интересов поступиться своими убеждениями.

— Постой, постой! У тебя получается все наоборот. Ведь я говорю, что поскольку ты уходишь в армию, то именно поэтому обручению сейчас не время.

— Вы-нарочно подстроили мне эту ловушку! — закричал Кунио. Безрассудная юношеская горячность заставила его позабыть всякую сдержанность.

— Кунио, не смей говорить глупости! — не выдержав, вмешалась госпожа Сигэко.

— Оставь, дай ему высказаться. Нужно же послушать и его доводы. Итак, что же, по-твоему, нужно сейчас делать? А если Кодама не дадут согласия, как ты думаешь тогда поступить? спокойно спросил Юхэй; слова Кунио огорчили его, но все же, как отцу, ему хотелось как-нибудь помочь сыщу и поддержать его.

— Этот вопрос касается только нас двоих—Юмико и меня. Мы уж как-нибудь сами позаботимся о себе. Вот и все. Вы только что сказали, что Юмико согласна. Это главное. Все остальное — чисто внешние преграды, с ними мы как-нибудь справимся.

— Но ведь ты уезжаешь на фронт.

— Да, уезжаю. Надеюсь, вы не будете возражать против этого? Моя жизнь дороже всего мне самому, и я сам сумею о себе позаботиться.

— Ну ладно, ладно! Хватит на сегодня. У тебя еще будет время обо всем хорошенько поразмыслить завтра в дороге. Конечно, очень хорошо действовать со всей горячностью и пылом. Но, принимая решение, необходимо сохранять хладнокровие.

. — Ясно! — Кунио сердито передернул плечами и вышел из комнаты. Когда дверь за ним затворилась, госпожа Сигэко тихонько рассмеялась.