Страница 25 из 165
Его слова вызвали общий смех. Все зашевелились, заговорили между собой. Юхэй еще раз взял слово.
Факт остается фактом — власти заклеймили наш «Синхёрон» как либеральный журнал. Все многочисленные цензурные органы — информбюро военного и военно-морского министерства, Информационное управление, тайная полиция, штаб военно-воздушных сил — все считают нас либералами. Не знаю, как вы, а я по секрету признаюсь, что горжусь такой славой... Я считаю, что сейчас, как никогда, народу необходима свобода слова, стране нужен по-настоящему глубокий патриотизм, мирный, искренний, направленный не на войну, а на мир. Нужна свободная энергия, рожденная свободной волей и свободными убеждениями. Не казенный, а свободный патриотизм — вот в чем мы сейчас так остро нуждаемся. Только такой патриотизм и верность идеалам свободы могут спасти Японию...
Вошла секретарша и позвала Мурата к телефону. Мурата на цыпочках вышел из комнаты. Вскоре он опять появился в дверях; на лице у него застыла растерянная улыбка.
— Окабэ-сан! — позвал он главного редактора.— Мне принесли призывную повестку.
Все, словно онемев, уставились па Мурата. Он испуганно и как-то даже виновато проговорил:
— Приказано прибыть в часть послезавтра, значит нужно немедленно выезжать... Ведь я уроженец Кагосима...
За день до отставки кабинета Коноэ военное министерство, министерство просвещения и Информационное управление кабинета министров одновременно опубликовали императорский указ об изменении порядка несения воинской повинности. Новый закон назывался «Чрезвычайный императорский указ о сокращении срока обучения в высших и других учебных заведениях Японии». Согласно этому указу, студенты, которым предстояло закончить образование весной, должны были получить дипломы уже в декабре этого года. Одновременно в экстренном порядке проводилось медицинское освидетельствование; все студенты-выпускники зачислялись в армию. Военные руководители готовили пушечное мясо для предстоящей войны с Америкой.
Кунио Асидзава тоже предстояло ускоренными Темпами сдать выпускные экзамены. В декабре он должен был окончить колледж и сразу же пройти призывную комиссию. Впрочем, в те времена многие студенты сами стремились поскорее покончить с учением. Университеты почти полностью превратились в казарму; дисциплины, которые должны были читаться студентам, фактически значились лишь на бумаге. Молодым людям приходилось отдавать большую часть своего времени и энергии военной муштре и трудовой повинности и при этом еще вносить плату за обучение. Жизнь студентов так мало отличалась от жизни солдат, что большинство предпочитало и в самом деле поскорее надеть военную форму. При тех уродливых, ненормальных порядках, которые установились в обществе, было даже выгоднее поскорее стать военным: как ни странно, но звание военного давало большее ощущение свободы по сравнению с положением всех остальных.
Кунио успешно выдержал испытания на звание пилота второго класса, и это необычайно воодушевило его. Ему хотелось как можно скорее стать морским летчиком и получить истребитель или бомбардировщик. Но прежде нужно было уладить вопрос о любви. Срок окончания колледжа был сокращен, и точно так же необходимо было сократить и приблизить сроки обручения с Юмико.
С тех пор как Кунио узнал об отрицательном отношении отца к его намерениям, он внезапно изведал страдания любви. До сих пор у него не было случая испытать огорчения, неизбежно сопутствующие любви. С возникновением неожиданного препятствия в нем вспыхнуло безудержное желание бороться за свое чувство. Нужно, было сломить сопротивление родных, завоевать любовь с боя, ему мерещилось в этом что-то героическое, что-то возвышенно-прекрасное.
— Иоко, я собираюсь сделать Юмико формальное предложение. Вы одобряете? — взволнованно и в то же время несколько смущенно сказал он, сидя в комнате Иоко на подоконнике.
— Право, не знаю, что тебе на это ответить...—Иоко, склонившаяся над выкройкой, задумчиво покачала головой.— Ведь Юмико еще совсем дитя. Она еще ничего не смыслит в жизни...— Как старшей, Иоко было больно, при мысли, что ее юная, кроткая сестренка узнает горечь любви, неизбежную в эти суровые времена.— Откровенно говоря, мне бы хотелось, чтобы Юмико ещё хоть немного пожила без тревог и волнений. Не знаю, поймешь ли ты меня...
Вот как? Ну, по правде говоря, об этом теперь толковать уже поздно.
— Что ты хочешь этим сказать?!
— Вчера я послал профессору Кодама письмо, в котором официально прошу руки Юмико.
Иоко была поражена. Делая вид, что не замечает ее удивления, Кунио потянулся и преувеличенно громко зевнул.
Лечебница профессора Кодама — двухэтажное желтое здание европейской архитектуры — стояла на открытом удобном месте, на небольшой возвышенности в районе Мэгуро. Профессор Кодама подкатил к подъезду на рикше. Он был в халате. Час назад профессора срочно вызвали к больному стенокардией, и он поспешно уехал, оставив в приемной больных, ожидавших приема. Из кармана его халата свисали резиновые трубки фонендоскопа. Сняв ботинки, профессор переобулся в комнатные туфли и вместе с вышедшей навстречу сестрой быстро прошел к себе в кабинет.
На столе лежало несколько писем. Пока заждавшиеся пациенты готовились войти в кабинет, профессор успел пробежать глазами адреса отправителей. Он надеялся найти письма от сыновей, служивших в армии, но от них писем не было. Зато ему бросилась в глаза размашистая, угловатая подпись Кунио Асидзава..
В кабинет вошла вдова, лет сорока, с увядшим лицом, -страдавшая застарелым катаром бронхов. Вытирая руки дезинфицирующим раствором, профессор думал про себя: «Что это вдруг понадобилось Кунио-куну?» Сестра надломила ампулу и готовила больную к уколу. Во втором этаже, где помещались стационарные больные, царила тишина. Пациенты входили один за другим: старушка, больная плевритом, молодая женщина, страдавшая воспалением почек, подросток, больной острым катаром кишечника, шофер, пытавшийся покончить жизнь самоубийством с помощью люминала... У каждого был свой особый характер, своя, непохожая на другие, болезнь. У профессора для каждого больного находилась приветливая улыбка. Все они стремились избавиться от своего недуга, все искали спасения у сэнсэя. И сэнсей тщательно, неторопливо обследовал пациентов, и это успокаивало их возбужденные нервы; когда человек заболевает, всякий, даже взрослый, становится капризным и неразумным, словно дитя... Профессор Кодама любил своих пациентов. У каждого из них имелось уязвимое место, свой особый недуг, с которым они были бессильны справиться сами. Отбросив стыд, не заботясь, что о них подумают, все они спешили за помощью к сэнсэю. И профессор относился к ним, как отец, великодушный и терпеливый.
В кабинете царил полумрак; усевшись на предложенный стул, больной успокаивался — тишина действовала благотворно. Вслед за женщиной, больной катаром легких, вошел старик. Подозрение на рак желудка... Старику около семидесяти, операция невозможна. Вряд ли он протянет еще полгода... Следующий больной — мальчик. По-видимому, у него глисты. С мальчиком — нарядная молодая мать. Профессор направляет их на анализ, и они уходят. Затем студентка — инфильтрат в легких. Профессор посылает ее в соседнее помещение на рентген. Наконец наступает перерыв. Уже полдень, пора обедать.
Пока собирали обед, профессор вышел в маленький садик, разбитый на небольшом пространстве между домом и зданием больницы, уселся в плетеное кресло подле горшочков с ярко-красной геранью и, закурив сигарету, распечатал письмо Кунио Асидзава.