Тростник под ветром

— Здесь не проедешь. Поедем задворками,— закричал Хиросэ шоферу.— Сворачивай направо. Попадем на Ногидзака, а- оттуда выберемся на проспект Аояма.

Машина снова двинулась. Свернули направо, пытаясь пробраться от Коригава-тё к Ногидзака, но горела промежуточная улица Хиноки-тё. От Симмати повернули к Омогэ-мати и наконец, делая бесчисленные объезды, выбрались на проспект Аояма. Сюда еще не добрался огонь, но люди уже собирали пожитки, готовясь к бегству.

Грузовик двинулся вперед, направляясь к первому кварталу Аояма. Но раньше чем они успели доехать до 494

первого квартала, машину снова остановил вооруженный солдат.

— Куда едете?

— В Сиба.

— В Сиба не проехать, поворачивайте обратно.

— Почему не проехать?

Впереди — там, куда они направлялись, бушевал вихрь огня.

— А! А! — упавшим голосом воскликнул Хиросэ.— Где это? Где это горит?

— Второй квартал. Шестой тоже горит,— обернувшись, сказал солдат.

Ветер, хлеставший вкось, свистел над самым ухом. Кусуми встал во весь рост в кузове и огляделся по сторонам. Повсюду, насколько хватал глаз, полыхало сплошное море огня. Роща Кюдзё, роща Санно, возвышенность Нагата-мати казались темными пятнами, черневшими на фоне языков пламени. Справа пожар подступил совсем близко. Огонь, полыхавший в районе Роппонги, не позволял видеть, что творилось дальше, за Роппонги. На западе горел второй квартал Аояма. С северной стороны чернел сад, окружавший дворец, но и там, за дворцом, небо тоже было багровым.

— Дело плохо, хозяин! — выкрикнул Кусуми. — Никуда не проедешь. Может, вернемся в Акасака?

— Ерунда!—Хиросэ вышел из кабины.—Акасака тоже давно уже в огне!

— Так ведь податься все равно некуда. Машину не пропустят.

— Пойдем пешком,— голос Хиросэ звучал решительно. — Господин директор,— обратился он к сидевшему в кузове Юхэю,— пойдемте пешком. Машину дальше не пропустят. Ничего, отсюда уже не так далеко.

Шофер остался, чтобы укрыть где-нибудь машину, а остальные вчетвером направились к первому кварталу Аояма, оцепленному полицией й войсками. Но здесь пройти им не удалось. Они свернули направо, к Военной академии. Через парк Дзингу-гайэн, по улице Инада, можно было попасть в район Сиба.

Холодный ветер хлестал в лицо, леденя губы. Четверо мужчин, согнувшись, поспешно шагали вперед. Улица, по которой они шли, оказалась относительно тихой и темной. Киёхара взял 'Юхэя под руку. Внезапно он заговорил, точно одним духом хотел излить все, что накопилось на сердце.

— Я всегда предчувствовал, что именно этим кончится. Никто не задумывался всерьез, какой ужас сулят зажигательные бомбы. А ведь можно было, кажется, учесть горький опыт Германии, подвергавшейся таким ужасным массированным налетам... Неужели нельзя было принять по-настоящему радикальные, действенные контрмеры? Все эти ведра с песком и багры—детские игрушки, забава для малых ребят... Пожалуй, в мире не найдется другого такого же легко уязвимого города, как Токио. Ведь город сплошь деревянный. Да и улицы узкие, и водопровод сразу выходит из строя... После великого землетрясения можно было, кажется, это уразуметь... А что знали о самолетах «Б-29»? Когда с прошлой осени они стали прилетать на разведку, военные власти давали в печать совершенно неправильную информацию. Говорили, что они едва могут добраться до Токио, а находиться в небе над Токио не способны более двадцати минут. И следовательно, мол, не могут нести на себе груз бомб. Болтали что придет на ум, старались с помощью болтовни уйти от ответственности. Сегодняшний удар — смертельный. От такого удара оправиться не удастся. Возможно, это ускорит капитуляцию. Токио, как столица Японии, полностью уничтожен. Ужасно!.. Мир не знал еще такой бессмысленной войны. Нет, в самом деле, ведь это чудовищный, полнейший абсурд. Если война продлится еще, что станет с народом? А народ молчит. Покорно молчит. Недаром это Япония. Здесь все до мозга костей проникнуты почитанием императора. В другой стране народ давно возмутился бы. Даже Гитлер, и тот, кажется, наконец понял...

Внезапно все вокруг озарилось ярким светом. За аллеей по-зимнему голых деревьев возникли из мрака, отражая розовое сияние, мраморные стены музея живописи Дзингу. Сквозь дым, волоча за собою огромную ленту пламени, бившего из бензиновых баков, летел подбитый «Б-29», похожий на горящий факел. Это было невиданное зрелище, грандиозное, трагическое и прекрасное. Освещенный бушевавшим на земле огнем и казавшийся поэтому раскаленным, самолет, наклонившись носом вперед, на всей скорости летел в сторону моря, 496

пытаясь сбить пламя. Но пламя все разгоралось, и самолет нырнул в темноту где-то за рощей Госё-Аояма. Там, где он упадет и сгорит, останутся обгорелые трупы команды, ибо вели самолет не демоны и не боги, а обыкновенные смертные люди. В раскаленный пылающий ад превратилась земля, и в небе тоже полыхал огонь геенны, испепеляющий грешников.

Юхэй и его спутники свернули в парк Дзингу-гайэн. Под деревьями ютились люди, очевидно погорельцы, спасшиеся от пожара.

От района Кудап до самого Хонго бушевал грандиозный водоворот огня. Район Харадзюку тоже горел. Район Усигомэ — тоже. Отворачиваясь от пронизывающе-холодного ветра, Юхэй и его спутники дотащились до огромного здания музея. Взобравшись по каменным ступенькам лестницы, они огляделись по сторонам. Пламя, бушевавшее на земле, багровым заревом отражалось в небе, окутанном клубами дыма. Казалось, будто облака тоже горят.

Киёхара, задыхаясь, опустился на ступеньки. Юхэй тоже присел рядом. Он пошарил в кармане, ища сигареты. Сильный ветер мешал зажечь спичку. Ступенькой выше поместились Хиросэ и Кусуми. «Б-29» все еще носились по небу, но прожектора уже перестали преследовать самолеты. Даже зенитки умолкли. Большой Токио на глазах погибал в огне. И не только Токио,— казалось, перед ними гибнет в вихре войны вся Япония. «Страна богов» с ее двухтысячелетней историей обращалась в пепел, уносимый ветром. В этом испепеляющем огне погибнут, наверное, и военщина с ее диктаторскими методами насилия, и высшая бюрократия, безнаказанно творившая произвол. Старые политические силы, не брезговавшие никакими средствами угнетения и насилия по отношению к Сэцуо Киёхара, Юхэю Асидзава и многим, многим другим прогрессивно настроенным людям, либералам и социалистам, тоже, несомненно, погибнут, уничтоженные этим безжалостным адским пламенем.

Но теперь Киёхара не способен был радоваться этому. Обхватив руками дрожащие колени, он плакал. Прерывающимся от слез голосом, сердито, словно упрекая кого-то, он шептал:

— Я это знал. Я давно все это предвидел... А ведь я так протестовал! Коноэ виноват, да, виноват... Он понимал все, но в последний момент все-таки позволил Тодзё одержать верх... Теперь уже поздно. Теперь нужно скорее кончать войну... Скорее кончать...

Юхэй поставил трость между колен и, опираясь на нее подбородком, спокойно смотрел на гибнущий в огне Токио. В коричневой шляпе, с белым шелковым кашне вокруг шеи и опаловой булавкой в галстуке, он казался хладнокровным, как чужестранец, наблюдающий за событиями в чужой, далекой стране. Он медленно курил, время от времени поглядывая при свете красного огонька сигареты на циферблат ручных часов, и непонятно было, чем объяснить эту выдержку — иронией, умением владеть собой или полной покорностью всемогущей, судьбе.

В это время за спиной Юхэя и Киёхара послышался звучный голос Хиросэ, сидевшего ступенькой выше.

— Каково, Кусуми-кун? Ведь этак, пожалуй, районы Хондзё, Фукагава, Нихоцбаси и Хонго выгорят дотла. Да и от Канда, наверное, ничего не останется. Киёбаси и Сиба тоже здорово пострадают.