Тростник под ветром

Юхэй молча кивнул.

— Теперь я уже твердо знаю и окончательно приготовился к тому, что мне не суждено вернуться живым. Война становится все ожесточеннее, особенно велики потери в воздушном флоте. Больше половины моих друзей, призванных одновременно со мной, уже погибли. Поэтому на сей раз мы расстаемся навеки... Я сожалею, что до сих пор причинял вам только одни огорчения и плохо выполнял свой сыновний долг... Но я прошу вас простить меня во имя родины. А я со своей стороны обещаю отдать все силы для служения отечеству...

Наступила напряженная пауза. Словно для того, чтобы нарушить эту гнетущую тишину, госпожа Сигэко рассмеялась.

— Ох, как ты торжественно выражаешься, Кунио! Совсем как в сцене прощания на станции Сакурада! ⁶ Вернешься ты или нет —этого никто знать не может. 11 вовсе не нужно заранее думать о смерти и горевать прежде времени. И для папы это нехорошо, ведь он болен! Давай-ка лучше пойдем поужинаем!—Она снова приглушенно засмеялась.— И отчего это, хотела бы я знать, мальчики так любят напыщенные слова и жесты? —с этими словами она увела Кунио в столовую.

Оставшись один, Юхэй думал о сыне, время от времени прижимая руку к тому месту под ложечкой, где он чувствовал боль. Как-то незаметно сын успел отойти от него далеко-далеко. Когда сын становится взрослым и перестает нуждаться в родителях, отец невольно чувствует грусть. Вот он вернулся, чтобы- произнести слона разлуки, звучащие для отца страшнее, чем приговор. Два года прошло с тех пор, как Юхэй потерял старшего сына. А сейчас наступает черед лишиться и младшего. Иоко ушла к родителям, в доме стало пусто и мрачно, ничто не способно было скрасить их одинокую старость.

Он взял в дом Кинуко с детьми, так как сомнительно было, чтобы Кумао Окабэ скоро освободили, но сделал это главным образом для того, чтобы присутствие дочери и внуков хоть немного развеяло тоску, поселившуюся в доме.

Да, не осталось ни одного человека в его семье, который жил бы полноценной, счастливой жизнью. Точно в таком же положении находились все без исключения его знакомые и друзья. При мысли о том, что теперь и младший сын Кунио тоже уедет умирать где-то в чужих южных странах, Юхэй чувствовал, что душа его готова разорваться от горя. И словно для того, чтобы сдержать эту нарастающую в душе бурю чувств, он тихонько проводил рукой по больному месту под ложечкой. Он давно уже страдал язвой желудка, но сейчас ему нередко приходила в голову мысль: может быть, язва перешла в рак? Его собственной жизни тоже угрожала опасность.

Наутро, едва рассвело, Кунио пришел попрощаться. Усевшись у изголовья отца, он молча выкурил сигарету. Госпожа Сигэко, подавая мужу лекарство, сказала:

- Военным, бедным, тоже нелегко достается. Хоть бы поскорее закончить эту войну, честное слово...’

И тогда, словно вызванный на откровенность словами матери, Кунио утвердительно кивнул:

— Да, ты совершенно права, мама. Когда пробудешь два года вдали от родины, бывает, что всем нутром начинает хотеться мира. В последнее время я, кажется, стал немного сочувствовать этому папиному либерализму...

Отец улыбнулся, но промолчал и не стал допытываться о том, что у Кунио на душе. Двухлетнее пребывание на фронте, кажется, научило этого мальчика разбираться в том, как человеку следует жить на свете. Вот так бывает всегда — после бесчисленных ошибок и блужданий молодые люди в конце концов обязательно отыщут свой путь в жизни. Плохо только, что зачастую они находят этот путь слишком поздно. Понадобился горький опыт этой страшной, опустошительной войны, чтобы они смогли по-настоящему понять и оценить святость и благость мира. И отцу опять пришло в голову, что сыну,' наверное, суждено погибнуть на фронте.

Приподнявшись на постели, он смотрел вслед уходившему Кунио. Воинственный вид молодого офицера отнюдь не приводил Юхэя в восхищение, но, как отцу, ему хотелось верить, что, несмотря на все, в груди этого юноши живет какая-то частица отцовского духа.

После ухода Кунио Юхэй остался один. Он лежал в постели в тихой, опустевшей комнате и пытался представить себе тот день и час, когда ему принесут извещение о смерти сына. Он почти не сомневался, что этот час неизбежно наступит.

Выдумав какой-то предлог, Иоко отказалась от новой встречи с Хиросэ. Иоко казалось, что она не сумеет устоять, если увидит его еще раз; сознавая, что близка к падению, она страшилась самой себя. Она утратила уверенность в своей нравственной силе. Пусть еще некоторое время все остается так, как сейчас, думала она,— и в то же время каждый день был так невыносимо тяжел, как будто ей нечем было дышать. Она мучительно страдала от сознания своего одиночества. «Нет, нужно как можно скорее опять выйти замуж...» — думала она. Это стремление было сильнее всяких умственных выкладок. Покончить с одиночеством, вновь обрести любовь было необходимо, как необходима была одежда, пища,— все то, без чего нельзя жить.

— Сейчас нужно затаиться в своем углу и переждать, пока минует лихое время,— сказал Такэо Уруки, прощаясь с Иоко в то утро, когда он выписывался из больницы. Была суббота в начале мая — в этот день газеты сообщили о гибели командующего соединенной эскадрой адмирала Кога.— Я согласен с вами, многое, с чем мы сталкиваемся в жизни, не может не вызывать гнев. Но что за польза выходить из себя, сердиться? Сейчас нужно думать только о том, чтобы выжить. Удастся выдержать и остаться" в живых — и то уже хорошо. Я и в армии всегда придерживался такой позиции. Били меня, оскорбляли, а я все сносил молча, как бессловесный болван. А вы слишком непримиримо относитесь к жизни. И Асидзава был такой же. При теперешних диких, ненормальных порядках излишняя прямота и непримиримость ни к чему хорошему не ведут. Только беду на себя накличете...

Эти слова, похожие на наставление, не вызывали сочувствия Иоко. Уруки всегда говорил туманно, обиняками, и его речи не будили никакого отзвука в ее сердце. Тем не менее, когда вечером, вернувшись с работы, она увидела, что палата, в которой он лежал, опустела, ее охватила грусть, как будто она стала еще более одинокой. Сгущались сумерки. Иоко повернула выключатель,— небольшая комната показалась ей удивительно пустой и какой-то чужой. Ее охватило чувство странной растерянности.

В конце концов за десять дней пребывания в больнице Уруки как будто не оставил никакого следа в ее сердце. Может быть, что-то и было, но такое едва заметное, неуловимое, что не поддавалось определению. Вся лечебница вдруг показалась Иоко унылой, как пепелище.

Через день, в воскресенье, на смену Уруки в больницу лег Юхэй Асидзава. В палате, где два года назад умер Тайскэ, приготовили теперь постель для его отца.

Каждый вечер в палату к Юхэю приходили сотрудники редакции «Синхёрон», засиживаясь до поздней ночи. Некоторых из них вызывали в качестве свидетелей в полицейское управление Иокогамы, и они прикопили, чтобы рассказать об этих посещениях Юхэю.

Допрашивали их со всей строгостью с утра и до самого вечера, так что все журналисты выглядели усталыми и измученными. Один сотрудник «Синхёрон» рассказывал:

— ...Одним словом, требовали, чтобы я признал, что директор симпатизирует красным. Спрашивают меня: «Ведь ваш директор давал деньги Икуо Ояма, когда тот эмигрировал в Америку?» Я ответил, что это было еще до моего поступления в редакцию, и мне об этом ничего не известно. Но они слушать ничего не хотят. Я считаюсь свидетелем, а фактически со мной уже обращаются как с преступником. Очевидно, они хотят во что бы то ни стало заставить нас признать, что «Синхёрон» занимался коммунистической пропагандой. Всякие мои попытки объяснить, что это ошибка, вызывают злобу, да какую! Думаю, что и вы, господин директор, на днях получите вызов. Судя по их речам, они вас тоже собираются вызвать.