Страница 90 из 112
— Даже не знаю, что хуже, — говорю я. — Разрывать ногтями кожу до кровотечения или быть парализованным страхом. Ощущать каждый укус и не иметь возможности это остановить.
Я тянусь и так легко, как могу, провожу пальцами по ее руке. Она вздрагивает, и на мгновение мне кажется, что у нее на глаза навернутся слезы. Но она скрывает страх. Она заперта вместе с ним в глубокой могиле.
— Теперь, когда я знаю, чего он боится, — шепчу я ей, — я собираюсь его освободить.
Я встаю и закрываю все окна. Я ухожу от матери Грейсона и еще раз благодарю доктора Коллинза, выходя в мир полностью вооруженная. До отъезда мне предстоит еще одна остановка, и я следую указателям на домах, направляясь по адресу, который запомнила из медицинской карты Бекки.
Я могла бы поступить так, как предложил доктор Коллинз: я могла бы позвонить. Я могла бы выследить Бекки с помощью интернета, при необходимости могла нанять частного детектива. Я могла бы получить доступ к ее истории болезни. Я бы пришла к такому же выводу, находясь за много миль отсюда, не пересекая океан.
Но я прилетела сюда не поэтому.
Подъезжая к дому, я понимаю, что мне нужно видеть это собственными глазами. Я хочу взглянуть на дом, в котором Грейсон провел детство, и представить себе мальчика внутри — точно так же, как он касался прутьев в моем подвале, благоговейно поглаживая металл, дотягиваясь до меня сквозь время и пространство.
Дом старый — вероятно, он был старым, еще когда здесь жил Грейсон. Теперь он стоял заколоченный, проклятый. Заброшенный. Океанский бриз ласкает высокую траву перед домом, серая древесина потрескалась и пропиталась солью, годами выдерживая натиск моря. Этот небольшой извилистый участок побережья океана называется Норы.
Я завязываю волосы в хвост и иду к дому. Я вспоминаю документы, которые Кэлвин прислал мне о происхождении Грейсона. В документах говорилось, что именно в этом доме был совершен обыск — дом, в котором его дядя занимался торговлей детьми. В какой-то момент Бекки, должно быть, жила здесь с Грейсоном. Я не уверена, что случилось раньше — предложение продать Грейсона ее брату или настойчивое требование брата забрать у нее Грейсона… Но это не имеет значения.
Единственное, что имеет значение это то, что его мать ушла, а Грейсон остался.
Я подхожу к дому и ищу слабо прибитую доску. Наконец одна подается, и когда она отходит, я вижу желтую полицейскую ленту, приклеенную к двери. Я думаю о том кошмаре, который, должно быть, происходил здесь, о том, как власти находили жертв, и понимаю, почему дом заперли и забыли. Стоящий в стороне от других, это дом-призрак.
Навалившись на дверь, мне удается ее открыть, и я оказываюсь в центре гостиной, позволяя интуиции подсказать мне направление. Один из моих пациентов убивал женщин в собственном доме, прямо под носом у жены и детей. Подвалы — идеальные места для убийства. Они держат весь мир и даже самых близких к преступнику людей в неведении.
Однако этот дом находится недалеко от океана. Подвала нет. Гаража нет. Я иду по узкому коридору, заглядывая в тесные спальни, все кажется на виду. Незащищенным.
Где?
В одном из приоткрытых окон спальни я замечаю оранжерею.
Они разбросаны повсюду вдоль берега. Практически в каждом доме есть хотя бы одна крытая теплица. У некоторых домов есть несколько рядов прозрачных построек.
Меня одолевает любопытство, и я выхожу через заднюю дверь и распахиваю дверь теплицы. Лозы и сорняки почти перекрыли вход, но как только я захожу внутрь, то нахожу ответ.
То, что осталось от примитивного маятникового устройства, размещается в задней части теплицы. Ржавые ловушки для животных, которые использовались для сдерживания жертв Грейсона, были конфискованы в качестве доказательства, как и мачете. Веревка и мешки с песком, необходимые для подъема мачете, все еще здесь, а также большой деревянный стол, к которому привязывали жертв, пока оружие опускалось вниз, чтобы положить конец их жизни.
Прошедшие годы не уничтожили кровь, пропитавшую дерево и веревки.
Я отворачиваюсь и замечаю это.
Посреди земли огромная дыра.
— О Боже.
Самодельная крышка с замками лежала в стороне, прислоненная к ряду горшков. Это была дверь, а внизу…
Я смотрю в дыру.
С этого ракурса я могу разглядеть обшитые досками стены. Они были оббиты. Звукопроницаемы. Каждую стену украшают ржавые кандалы.
— Господи Боже.
Как долго Грейсон здесь мучился?
Я встаю на колени и достаю телефон, используя фонарик, чтобы рассмотреть все получше. Цепи свисают с потолка темной комнаты. Это не просто подсобное помещение, чтобы прятать детей, предназначенных для продажи, это камера пыток.
То, что осталось от комнаты, демонстрирует явные признаки садистской, педофильной жестокости. Пьянящий землистый аромат смешивается с чем-то более металлическим… кровью. От ядовитого запаха меня тошнит и почти выворачивает. Я собираюсь отвернуться, но что-то в углу притягивает мое внимание, и я замираю.
Рядом с корзиной с грязными старыми игрушками лежит стопка коробок с паззлами.
Собранные паззлы выровнялись у одной из стен, изображения голубого неба, океанов, городских пейзажей. А в дальнем конце — деревянные резные фигурки с детскими рисунками.
— О, Грейсон.
Представляю, каким умным был Грейсон, даже в детстве. Он самоучка, самородок, явно никогда не имевший возможности получить официальное образование. Тем не менее, он был умнее своих поработителей. Сколько раз он взламывал эти замки? Сколько раз он пытался убежать? Сколько раз его затаскивали сюда, чтобы наказать?
Я закрываю глаза, вспоминая его шрамы. От головы до груди и рук. Они покрывают его полностью.
Я делаю обжигающий выдох и избавляюсь от боли. Эта комната — другое измерение ада. Грейсона держали здесь, в цепях и связях, запертого от мира…
Замки.
Комок пламени застревает в горле.
— Ты ключ, — сказал мне Грейсон. Я думала, что это метафора о его освобождении… но ему нужно не это. Он не хочет что-то освобождать — он хочет это запереть.
И кто лучше подходит для этой цели, чем психолог, овладевший искусством забывания.
Глава 51
ПРОЗРЕНИЕ
ГРЕЙСОН
Каждая жизнь следует шаблону.
Подобно тому, как у убийцы есть почерк, у каждой жизни есть свое предназначение и путь, что-то, что отличает нашу жизнь от жизни остальных. И делает ее уникальной.
История повторяется.
Это поговорка появилась неспроста. И мне не потребовалось много времени, чтобы понять это, даже в молодом возрасте я мог видеть рисунок. Структуру. Я мог понять последовательность в паззле и предвидеть следующий фрагмент. Я знал, что будет дальше.
Мои самые ранние воспоминания наполнены страхом. Когда я посмотрел в глаза матери, я увидел свое будущее, неизбежную ловушку. Мою ловушку. Мой конец… все в ее невменяемом взгляде.
Конечно, я пытался сбежать. Целью моей жизни было сбежать от этого страха. Взломать замок только для того, чтобы быть схваченным и снова запертым в аду. Бесконечный цикл.
Часть рисунка моей жизни. Мой путь.
Я глубоко вдыхаю, ощущая вкус омытого дождем асфальта посреди влажной ночи. Я останавливаюсь, когда попадаю в переулок возле черного хода «Убежища». Я хочу насладиться этим моментом.