Страница 16 из 112
— Ты выглядишь… удивленной.
Я открываю рот, но не могу подобрать слова, чтобы передать то, что я чувствую. Отвращение. Ярость. Тошноту. Это приемлемые ответы, но я их не чувствую. Тревогу. Любопытство. Очарование. Темный уголок моего разума захватывает все больше пространства. Я чувствую притяжение.
Я прикасаюсь ко лбу, давая себе время собраться с мыслями и отгородиться от него.
— Я не удивлена, просто размышляю. Я редко сталкиваюсь с такой откровенностью. — Я смотрю на него. — Не приправленной стыдом.
От его пристального взгляда атмосфера сгущается.
— Чего я должен стыдиться? Я мог быть слабым, как Банди или BTK4, и от моей болезни страдали бы невиновные. Вместо этого я научился контролировать свои порывы и направлять их на нечестивых. Я даже научился управлять своими желаниями, нанося себе увечья вместо того, чтобы терять себя, позволяя другим наносить их. И позволь мне сказать, Банди и многие другие страдали за это освобождение. Они пировали, а затем наказывали себя. Удовольствие и сожаление, снова и снова. Это гораздо более порочный круг, чем тот, который создал я.
Я чувствую силу его слов, чувствую, как они манят меня — и я бессильна против них. Я хочу большего. Я хочу закрыть шторы и укрыться от мира осуждения, прожить этот час, где не место стыду.
Когда вы сталкиваетесь с гравитацией черной дыры, силой настолько мощной, что даже свет не может вырваться из ее водоворота, у вас нет шансов противостоять тьме. Даже если я смогу найти какой-то лучик света в этом темном мире, тьма поглотит его, если я буду и дальше двигаться этим курсом.
— Итак, скажи мне, — говорит он, вытянув руки вдоль подлокотников, — как ты получила такое имя? Лондон очень необычное имя, особенно для маленького городка в Миссисипи.
— Мне сказали, что моя мать назвала меня в честь… — я замолкаю. Улыбка. — Она назвала меня в честь своей любимой мыльной оперы.
Он хмурится.
— Тебе сказали, — повторяет он, подчеркивая мою оговорку.
От него ничего не ускользнет. Обращает внимание на каждое слово и интонацию. Моя очередь уклониться. Я смотрю на часы.
— Итак, мы договорились, — говорит он, привлекая мое внимание. — Сегодня мы не будем говорить о матерях, док.
Я выпрямляю спину.
— Это может быть темой другого дня. — Темой, к которой я не буду прибегать, так как мне нечего сказать. Осталось всего несколько размытых фотографий, которые сохранил мой отец, и ее сад на заднем дворе. — Большинство моих пациентов тратят годы на эту тему. У нас не так много времени.
От упоминания о том, что его время кончается, его лицо каменеет.
— Тогда на что у нас есть время?
— Боюсь, сегодня уже ни на что.
Когда я начинаю вставать, он сдвигается вперед.
— Мы очень похожи, — начинает он.
Пора заканчивать сеанс — разумно прекратить его прямо сейчас, — но любопытство заставляет меня откинуться назад и остаться.
— Чем же?
Он смотрит на камеру.
— Мы оба любим записывать наши сессии. Я использую это для размышлений.
Я качаю головой.
— Я бы не стала это сравнивать, Грейсон. Это не одно и то же.
— Разве? Мне любопытно. Для чего ты используешь все эти записи? Чтобы возбудиться?
— Мы закончили.
— Ты трогаешь себя, когда просматриваешь их?
Я встаю.
— Ты видела мои записи?
Я поправляю оправу очков.
— Да.
— Все?
Стыд проникает в наше священное пространство. С профессиональной точки зрения, одной, двух или даже трех записей сеансов пыток Грейсона было бы достаточно для постановки диагноза. Но, как и сегодня, несмотря на предупреждения, желание испытать… почувствовать эту запретную связь между нами, было слишком велико.
— Да, — честно отвечаю я. Я профессионал. И как профессионал я имею полное право углубиться в историю пациента.
Но в его глазах блестит вызов разоблачить темные желания, скрывающиеся во мне.
— Какая понравилась тебе больше всего?
Правила психоанализа просты: никаких правил. В этом безопасном убежище я могу признаться, как меня взволновала, как возбудила картинка того, как женщину связали и мучили, пока ее конечности не сломались. Но я не признаюсь об этом вслух. Я отказываюсь уступать ему.
— На сегодня все, — объявляю я. Поправив юбку, иду в коридор, забыв о том, как близко ко мне находится осужденный.
Грейсон не забыл.
Мое шествие в другой конец кабинета прерывается, когда он хватает меня за юбку. Каждый мускул в теле напрягается, волосы на коже встают дыбом, все чувства обращены на него и на то, что он схватил юбку.
В одно мгновение я понимаю, что он намеренно рассердил меня, чтобы вызвать именно такую реакцию.
Звук цепей усиливает мое беспокойство, затем меня тянет назад. Вынужденная подойти к нему, я смотрю вниз, туда, где он сжимает подол юбки, стягивая ткань в кулак.
— Отпусти меня, — требую я, едва сдерживая дрожь в голосе.
Он медленно скользит взглядом по моему телу, прежде чем посмотреть мне в глаза.
— Ты хочешь прикоснуться к моим шрамам.
Голым бедром я ощущаю тепло его кожи, грубые костяшки пальцев соблазнительно контрастируют с гладкой поверхностью. Я сглатываю.
— Это было бы неуместно.
— Но ты все равно хочешь. — Он отпускает ткань по одному пальцу за раз, пока я не оказываюсь на свободе. Но не целиком. Вызов в его глазах все еще держит меня в плену. — Я хочу, чтобы ты прикоснулась.
Мы должны быть подобны двум одинаковым полюсам магнита — мы должны отталкивать друг друга. Но наши магнитные поля притягиваются, сталкиваясь.
Словно боясь, что спугнет меня, он нежно кладет руки мне на бедра, и я вздрагиваю.
— Но если ты это сделаешь, то я прикоснусь к тебе, — бросает он вызов.
Это не просто запрещено. Это опасно.
Я делаю глубокий вдох, вдыхая его мужской аромат, наказывая себя за то, что собираюсь сделать. Несмотря на то, что сердце колотилось в явном предупреждении, я кладу свою руку на его. Провожу ладонью по огрубевшим пальцам к запястью. Где плоть покрывают косые шрамы. Рубцовая ткань гладкая и жесткая, как повязка из проволоки, спрятанная под кожей. Некоторые более свежие, и мысль о том, как он наносит раны в приступе эротического извращения…
У меня перехватывает дыхание, когда его пальцы соприкасаются с внутренней стороной моего бедра.
Я закрываю глаза от натиска эмоций. От того как его грубая ладонь задевает мое бедро, а юбка собирается складками у запястья, меня охватывает чувство эротичного и запретного.
— Смотри на меня.
В крови бурлит желание, опаляя вены. Я мгновенно распахиваю глаза.
Взгляд голубых глаз Грейсона держит меня в заточении, а рука клеймит мою кожу. Он медленно двигается вверх, шершавые подушечки его пальцев исследуют меня словно карту, пока он оценивает мою реакцию.
У меня вырывается всхлип, и приходится закусывать губу, чтобы сдержать второй. На его челюсти ходит желвак, но он продолжает мучительно медленно скользить рукой вверх. Я дрожу от интимности прикосновений. Чем увереннее становится его прикосновение, тем больше мне хочется вонзить ногти в его плоть. Мои пальцы, лежащие на его руках, сгибаются.
Как будто зная, о чем я думаю, он облизывает губы и говорит: