Страница 64 из 71
ДВЕНАДЦАТЬ
Черное марево густого тумана – жирного, холодного, мертвого. Тумана без конца и края, без проблесков света, чем-то напоминающего арктический океан в полярную ночь, но без островов, берегов, без живности и света, даже без айсбергов и дрейфующих льдин. Одно бескрайнее и однотонное море, холод которого пронизывает до костей, лишает жизни разум, умерщвляет чувства – все, кроме одного – осязания – и, наверное, лишь для того, чтобы помучить свою жертву бесконечным ощущением ледяного холода и пустоты…
Но вот, когда, казалось бы, мозг вот-вот готов взорваться от невыносимой пытки ледяным безмолвием, вдруг где-то вдали он увидел просвет. В необъятном черном жирном мареве появилась какая-то тонкая и изящная золотистая сеть, от которой исходило живительное тепло. Его неодолимой силой потянуло к этой сети, а потом, когда ее мягкие шелковистые горячие нити опутали его со всех сторон, поток энергии живительным разрядом ударил в его мозг, разум очнулся от спячки, и он вспомнил все! А потом его потащило куда-то вверх с огромной, головокружительной быстротой…
Ганин тяжело выдохнул, словно он действительно только что вынырнул из глубокого океана и глухо закашлялся. Внутри себя он по-прежнему ощущал арктический холод. Он хотел было поежиться и зарыться, как когда-то в далеком детстве, под теплое одеяло, но почему-то не смог этого сделать – мышцы были полностью парализованы холодом, так что он не мог пошевелить ни руками, ни ногами.
– Не делай ничего, леж-ж-ж-ж-ж-ж-жи, как леж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-жишь, не подавай виду, что ты прос-с-с-с-с-с-с-снулся… – раздался тоненький писклявый голосочек у самого уха.
Ганин с трудом приоткрыл глаза. Он лежал в полутемной комнате, а прямо над ним плясал в воздухе маленький комарик. Ганин с трудом кивнул головой. Внезапно до его слуха донесся звериный храп. Ганин с трудом повернул голову на звук и увидел, что рядом с ним на кровати лежит здоровенная песочно-желтая львица и, свернувшись клубком, прямо как домашняя кошка, крепко спит. Впрочем, ее уши, как и у всякой кошки, были настороже и время от времени шевелились даже во сне. Услышав звук движения головы Ганина, она тут же открыла глаза, и в них вспыхнули яркие песочно-желтые огоньки, но Ганин уже успел закрыть глаза и львица скоро опять заснула. Где-то в коридоре слышались тяжелые шаги и клацанье когтей другого крупного животного – Ганин вспомнил, что у львицы был брат.
Прошло несколько минут, и комарик запищал у уха снова.
– Не пугайс-с-с-с-с-ся. Что бы ни произошло, не подавай виду, что ты что-то видишь или слышишь, леж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-жи, как мертвец, ты меня понял?
Ганин молча кивнул головой, опять приоткрывая глаза. Комарик еще немного покружил и попищал, а потом куда-то пропал.
Через некоторое время Ганин ощутил, как что-то скользкое и холодное упало на его обнаженную грудь. Он внимательно присмотрелся и увидел длинную черную кобру. Ганин с трудом подавил в себе чувство отвращения и ужаса, в то время как змея медленно обвивала его тело своим прохладным и склизким хвостом. Наконец, он увидел ее маленькую мордочку с черными блестящими глазками – бусинками над собой, широкий черный с серебром капюшон. Кобра тихо зашипела, обнажила свои длинные белые ядовитые зубы и, не успел Ганин испугаться, стремительно вонзила их в шею, прямо в сонную артерию. Ганин с трудом, памятуя предупреждение, подавил вскрик, но больно не было – настолько шея онемела от холода, точь-в-точь как десны после анестезии в кабинете зубного врача. Чуть только кобра отняла свою пасть, как он почувствовал, как яд медленно, но верно распространяется по всему телу. Постепенно вместо леденящего холода, который он ощущал повсюду – вовне и внутри –, в груди его начинало расти пьянящее ощущение легкости и свободы. Ему показалось, что теперь он сможет не просто бегать и прыгать, как молодой козленок, но даже и летать, как птица. Сковывающий ледяной панцирь окончательно разжал свои мертвящие объятия, Ганин взмахнул руками и – сам того не ожидая, оказался аккурат под потолком комнаты! Большого труда стоило ему подавить в себе желание рассмеяться от всей души! Он стал с наслаждением махать руками, наматывая круги вокруг люстры, как мотылек. После двух суток тяжести, боли, несвободы это было поистине непередаваемое блаженство! Однако чувство эйфории сразу же прошло, стоило только ему взглянуть вниз и увидеть там самого себя, точнее, свое тело: бледное, с синими губами, черными впадинами вместо глаз, восковым лицом, окостеневшими пожелтевшими кистями рук… Это было не его тело. Это был труп.
Змеи уже видно не было. Вместо этого к нему подлетел все тот же маленький комарик и прожужжал:
– С-с-с-с-с-следуйте з-з-з-з-з-за мной, милорд, з-з-з-з-з… Нам предс-с-с-с-с-стоит долгое путешествие.
С этими словами он подлетел к стене. Там Ганин увидел небольшое черное отверстие, вроде вентиляционной шахты. Туда юркнул комарик, а вслед за ним полетел и он сам.
Когда он, наконец, долетел до светлого пространства, то сначала не увидел ничего – так после кромешной тьмы, царившей в тоннеле, ослепил его тамошний свет! Однако когда глаза привыкли к нему, пред его взором предстал довольно просторный грот какой-то пещеры, в центре которого располагалось огненное озеро, являвшееся источником света, из которого вытекали четыре реки. Подземелье было унылым, пустым, а местами и просто отвратительным. Под ногами чернела потрескавшаяся от жары почва, напоминавшая природный асфальт. В некоторых местах – как раз там, где на ней были трещины, иногда доходившие до локтя шириной, – она поросла странными растениями больше человеческого роста высотой, покрытыми крючковатыми колючками в палец длинной и ядовито-зелеными зубастыми цветами. А по стенам и потолку подземелья ползали какие-то странные черные существа, напоминавшие чем-то тараканов или пауков.
Между тем комарик полетел прямо к озеру и приземлился на его берегу. То же самое сделал и Ганин, мрачно оглядываясь вокруг.
– Что это? – шепотом спросил он.
– Это твое убе-ж-ж-ж-ж-жище, временно пока, з-з-з-з-з-з… – пропищал комарик. – З-з-з-з-з-здес-с-с-с-с-ь тебя не найдут-сссс, сиди тут, пока госпо-ж-ж-ж-ж-жа не поз-з-з-з-з-зовет, хи-хи!
Ганин хотел спросить что-то еще, но его таинственный проводник уже куда-то исчез.
Ганин уныло уселся прямо у кромки светящегося озера и заскучал. Жаль, что его поверхность не отражала ничего – он ведь даже не знал, как теперь выглядит!
Вдруг кто-то тихонько подсел к нему. Ганин мгновенно взмыл в воздух, но тень только еле слышно зашуршала.
– А-а-а-а-а, новенький, хе-хе… Ничего-ничего, привыкнеш-ш-ш-ш-шь иш-ш-шо!
Ганин с омерзением посмотрел на паукообразную (или тараканообразную?) черную тень, сидевшую рядом с тем местом, откуда он только что взлетел.
– Ты кто? Где я?
– А ты ш-ш-ш-што, не знаеш-ш-ш-ш-шь, хе-хе? – прошуршала еле слышно тень. – Наверное, наверху уж совсем все шиворот навыворот стало! В мое-то время вс-с-с-с-се про это з-з-з-з-знали… И, как ни странно, все равно сюда попадали, хе-хе-хе-хе-хе!!! – Тень мерзко смеялась и потирала передние щупальца – лапки друг о дружку точь-в-точь как жирная навозная муха.
– Ближе к делу! – дрожащим голосом сказал Ганин. – Сказал «А» – говори и «Б» – или я улетаю!
Но тень снова закатилась скрежещущим неприятным смехом.
– Куда ж ты отсюда улетиш-ш-ш-шь, милок? Впрочем, даже здесь есть где развлечься, так что если будеш-ш-ш-шь паинькой, я тебе покажу ш-ш-ш-што-нибудь веселенькое, хе-хе!
– И все же – кто ты и где я нахожусь?