Совок

Еще раз неуверенно зыркнув на своего шефа, секретарша засеменила в указанную мной сторону. Принесённое она не решилась поставить на руководящий стол. Поэтому откупоривать бутылку пришлось мне. И разливать коньяк по бокалам тоже. Кроме алкоголя, на столе оказалось блюдечко с посыпанными сахаром дольками лимона и шоколад на тарелке. Черный, как гуталин и не плиточный, а хаотично поколотый кусками неправильной формы.

— Чай нести? — глядя на товарища Матыцына, робко поинтересовалась очковая Раиса.

— Неси, конечно! — решительно прервал я её сомнения, — И ступай уже, нам поговорить с Валентином Палычем надо! — намеренно сократил я отчество Второго секретаря до интимного варианта.

Тётка послушалась и с растерянной медлительностью пошла на выход. До дверей она передвигалась, как побитая и хромая на одну ногу дворняга. Дважды обернувшись назад до того, как покинула кабинет.

— Хрен с тобой, с «ликёркой», будем считать, разобрались! — закусив коньяк сначала лимоном, а потом и шоколадом, неохотно молвил Матыцын, — Хотя много там для меня много спорного и непонятного остаётся, — не выходя из хмурой задумчивости, уставился на меня собственник «Арарата». — Ты мне теперь расскажи, что ты там нарасследовал в драмтеатре? Ты ведь и туда успел свой нос засунуть?

Я с удовольствием дробя во рту языком и зубами горький, без примесей сахара, и молока шоколад, приступил к пояснениям.

— Я, Валентин Павлович, нос свой сую только в те дела, которые мне отписывает моё руководство! И никак иначе. Нет у меня ни прав таких, ни возможностей, чтобы дела себе выбирать по своему усмотрению! — проглотив шоколадную горечь, я вопросительно кивнул на бутылку.

«Арарат» был хорош, одна только квадратная бутылка, огранённая под рифлёный хрусталь, чего стоила!

Матыцын, уже полностью овладевший собой, солидным кивком позволил мне распорядиться его напитком.

— Ну и что ты там нарыл у Белоцерковского в его театре? — стараясь выглядеть равнодушным, спросил покровитель служителей Мельпомены местных подмостков.

Сделал он это, глядя, как я вливаю в себя нектар янтарного цвета. А сам свой бокал попридержал в руке, не донеся до рта.

А ведь не русский он человек, этот гой и гей Матыцын! Валентин Павлович. Не из глубинного он русского народа и никаких жизнеутверждающих скреп в его душе нет. Нормальный русский человек никогда другому русскому человеку, вливающему в себя алкоголь, под руку хамского вопроса не задаст! Мне захотелось дать Второму секретарю подзатыльник за эту его чудовищную бестактность. Не в самом прямом смысле подзатыльник, но хотя бы фигуральный.

— Да ничего особенного, Валентин Павлович! Пидарасы они там все! — легкомысленно отмахнулся я рукой и потянулся к шоколаду, выбирая глазами кусок покрупнее, — Они сначала пере#блись в своём театре, как бобики, а потом еще и ножиками перерезались! Одно слово — пидарасы! И вы не поверите, они ко всему прочему еще и бархата с занавеса главной сцены на расстрельную статью украли! Я-то потом, как и полагается по закону, в прокуратуру дело передал, но слышал, что его там как-то прекратить умудрились! Даже ума не приложу, как они там так извернулись!

— Как это? — с великим трудом выдохнул из себя глупый риторический вопрос заступник высококультурных геев, — Ты что такое говоришь, Корнеев⁈

— Да вы не беспокойтесь, Валентин Павлович, я думаю, что москвичи это дело поднимут и размотают! И про педерастов всё до мелочей разузнают, и дело по сто двадцать первой статье УК РСФСР на них возбудят. На всех без исключения. Сами понимаете, драматические пидарасы народ хлипкий и долго запираться они не будут! Всех сдадут! На то они и пидарасы! — как мог, успокоил я собутыльника.

На Второго секретаря я старался не смотреть, чтобы не выдать своих истинных чувств. Глаза поднял на него только тогда, когда увидел его трясущуюся руку, которой он подхватил коньячную бутылку и, позвякивая стеклом о стекло, начал наполнять до краёв свой бокал. Выглядел товарищ Матыцын при этом неважно. Его лицо, хорошо питающегося человека, стало серым и оно обвисло. И даже рот его был слегка приоткрыт, как у только что начавшего остывать покойника.

Опрокинув в себя напиток, эквивалентный по стоимости дюжине бутылок элитной водки, как обыкновенную сивуху, Валентин Павлович безвольно навалился на спинку стула. С закрытыми глазами и всё тем же полуоткрытым ртом. И в таком состоянии заморозился.

В кабинете опять появилась с подносом Раиса Ивановна. На этот раз провианта на нём было побогаче. В натюрморт кроме чая и сырно-колбасной нарезки были включены икряные деликатесы. Настроение у меня попёрло вверх.