Страница 39 из 47
Если бы дело рассматривалось в обычном уголовном суде, его бы наверняка отправили на доследование. От суда присяжных можно было ожидать чего угодно: от „виновен, но заслуживает снисхождения“, до „невиновен“, так как обвинение не смогло предоставить убедительных доказательств вины. Для Мартынова оба решения были плохими. Второе потому, что это была явная служебная недоработка, которая не умилит ни начальство Авдеева, ни руководство МУРа. Первое потому, что в виновности Рогова Мартынов, в отличие от Авдеева, был не стопроцентно уверен. Были сомнения, были. Не тот человек, чтобы в припадке ревности хватать пистолет и бежать к сопернику. А если допустить, что в малоубедительном рассказе Ирины Роговой все-таки была доля правды, все события представали совсем в другом виде.
Что происходило с Егорычевым в последнее время? Чем он жил, как он жил, что его беспокоило, если вообще что-нибудь беспокоило? Только один человек мог на это ответить — Анжела, она же Ольга.
Мартынов хотел ей позвонить сразу после допроса Ирины Роговой, но навалилась текучка. Принято думать, что включение в оперативно-следственную группу автоматически освобождает опера от всех других дел. Если бы. Разве что в случаях, когда речь идет о резонансных преступлениях вроде недавнего убийства первого заместителя председателя Центробанка. Убийство никому не известного художника к таким преступлениям не относилось, Мартынова от других дел никто не освобождал, приходилось крутиться. Наконец он выкроил время и позвонил по телефону, который был указан в рекламе „Самые прелестные девушки Москвы ждут встречи с Вами“. Номер был длинный, „кривой“ — мобильника. Грамотно, машинально отметил Мартынов, с ходу бордель не вычислишь. Включился автоответчик:
„— Хай, дарлинг! — прожурчал в трубке нежный женский голос. — Как я рада, что ты позвонил. Но меня сейчас нет. Оставь свой телефон, я тебе обязательно перезвоню. Бай-бай, дарлинг!“
— Привет, Ольга, — проговорил он, дождавшись гудка. — Это Мартынов. Позвони мне, есть дело. Жду.
Она перезвонила в тот же день. На этот раз звонок был с домашнего телефона. На АОНе высветился номер, Мартынов записал его в настольном календаре.
— Здравствуйте, Георгий Владимирович. Вы звонили?
— Звонил. Надо бы встретиться.
— А в чем дело?
— Не по телефону.
— У меня жутко мало времени. Зачетная сессия. Завалю, не допустят к экзаменам. Страшно подумать — вылететь с четвертого курса!
— Это у меня мало времени, — перебил Мартынов. — Вызвать повесткой? Вызову. Не придешь, доставят с милицией. Хочешь так?
— Ладно, уговорили. Где, когда?..
Встретились вечером в „Кофе-хаус“ на Неглинке, где когда-то уже встречались. Расплачиваясь у бара за капучино, Мартынов отметил, что чашка кофе, которая три года назад стоила 90 рублей, нынче уже 130. Вот так бы зарплата росла, как цены.
Ольга бросила светлый плащ на спинку стула, сидела свободно, нога на ногу, не обращая внимания на восхищенные взгляды мужчин и ревнивые женщин. В скромном темном костюмчике, который казался на ней вызывающе скромным, с короткой стрижкой черных волос, открывающих тонкую („лебединую“, вспомнил Мартынов) шею, с огромными тревожными глазами, она была очень хороша собой, сознавала, что хороша, и несла свою эффектную красоту словно бы с неудовольствием, как утомительную ношу, от которой, к сожалению, нельзя избавиться.
— Сколько времени ты жила с Егорычевым? — сразу перешел Мартынов к делу.
— Месяц, чуть больше. Только вряд ли это можно назвать — жила. Приезжала, иногда оставалась на ночь. С ним было легко, можно ни о чем не думать. И он умел сделать женщину счастливой.
— Где ты с ним познакомилась?
— У кого-то в гостях. Или в клубе. Не помню.
— Он знал, чем ты занимаешься?
— Нет, для него я была женой французского дипломата. Ему это нравилось, паренек был довольно тщеславный. Даже с матерью меня познакомил — вот какие женщины меня любят… Я не похожа на жену французского дипломата? — оскорбленно отреагировала Ольга на ироническую усмешку Мартынова.
— Похожа, не возникай. Ты довольно плотно общалась с ним больше месяца. Не заметила чего-нибудь необычного в его поведении?
— Да нет, все было нормально. Вы про что?
— Может быть, жаловался на невезуху? Впадал в депрессию? Говорил, что не хочет жить?
— Нет, при мне нет.
— Никогда не видела у него пистолет? Может, случайно. Или хвастался.
— Никогда. У него был пистолет?
— Из чего-то же он застрелился. Если застрелился, — оговорился Мартынов и тут же обругал себя за оговорку. Но Ольга не обратила на нее внимания.
— Георгий Владимирович, не путайте меня в это дело, — попросила она. — Я не имею к нему никакого отношения. У меня своих проблем хватает.
— Как-то спокойно ты говоришь об Егорычеве. Помнится, в день похорон ты реагировала более нервно. Почему?
— Потому что в день похорон! Неужели непонятно?
— И все-таки, — гнул свое Мартынов. — Из-за чего мог застрелиться молодой человек в двадцать пять лет? Красавец, любимец красивых женщин. Да еще в тот момент, когда к нему наконец-то пришла удача. Ты знала, что у него купили две картины?
— Конечно, знала. Как я могла не знать?
— Помоги мне понять. Ты лучше знаешь современную молодежь. Ты и есть современная молодежь. В мое время в двадцать пять лет стрелялись из-за несчастной любви. Да и то очень редко. Сейчас, как просветил меня один следователь, чаще из-за наркотиков. Но Егорычев не кололся.
— Иногда кололся, — возразила Ольга. — Ловил кайф от винта.
— Насколько я знаю, от винта не бывает такой ломки, что впору хоть в петлю. И в крови Егорычева наркотиков не обнаружено.
— Георгий Владимирович, вы действительно ничего не понимаете в современной молодежи. Я вам скажу, почему может застрелиться человек в двадцать пять лет. И никакие удачи его не остановят.
— Ну-ну, почему?
— Если узнает, что у него СПИД!..»
Глава четырнадцатая. ПО ВНОВЬ ОТКРЫВШИМСЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ
На главы о конкурсе и о посещении Мартыновым галереи Гельмана Паша Акимов взял неделю. Леонтьев ему не звонил — пусть спокойно работает. Но через неделю Акимов не появился. Не было его и на следующий день. Телефон не отвечал. Это было странно. Тамара, магаданская библиотекарша, гражданская жена Акимова, всегда была дома и брала трубку даже тогда, когда Паша, погруженный в творческий процесс, к телефону не подходил. Леонтьев решил сходить к нему, заодно прогуляться, подышать свежим воздухом — от бесчисленного количества сигарет пересохло в горле. Он уже был в плаще и искал в прихожей ключи от дома, которых никогда не оказывалось на месте, когда раздался телефонный звонок. Звонила Тамара:
— Валерий Николаевич, с Пашей беда.
— Что случилось?
— Его зверски избили. Сломали нос, ребра, сотрясение мозга. Такой ужас, я чуть с ума не сошла!
— Кто избил?
— Не знаю. Какие-то двое.
— Когда?
— Вчера вечером. Увезли на «скорой». Сейчас в районе, в центральной больнице. В травматологии. Врачи говорят: бывает и хуже. Что хуже, что хуже?! Хуже — это когда убьют!
— Он в сознании?
— Да, пришел в себя.
— К нему пускают?
— Пускают.
— Еду.
— Я буду ждать у центрального входа. Чтобы вам не искать…
Еще прошлый раз, когда ездили в морг на вскрытие неизвестного, в котором Паша «опознал» Незванского, Леонтьев обратил внимание на внушительность больничного комплекса. Но по-настоящему его размеры оценил только сейчас, поспешая за Тамарой по бесконечным переходам, которыми соединялись корпуса, по длинным мрачным коридорам без признаков жизни. Одних только травматологий было три. «1-я травматология», «2-я травматология», «3-я травматология» — такие надписи белели на спинках кресел-каталок, которые грудились у лифтов, как такси в ожидании пассажиров.
— Часов в девять вечера в калитку позвонили, Паша пошел открывать, — на ходу рассказывала Тамара. — Я еще удивилась: кто бы это мог быть? Почему-то беспокойно мне стало. Минут через пятнадцать пошла глянуть, с кем он разговаривает. А он уже лежит в снегу, весь к крови. Мне показалось, не дышит. Такой ужас! А те двое идут к машине, так это не спеша. Сели и уехали.