Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 2 из 3

— Ты кто такой?

— Мы Неплюевски... свинью привез.. продать надо...

— Пачпорт есть?

— Пачпорт? Пачпорту нет... Мы свинью продавать не надолго...

Будочник посмотрел по сторонам (близко никого не было) и что то тихо сказал Максиму.

— Зачем же жулики... Она не краденая, наша собственна... — бормотал Максим, возвращаясь к своим саням.

— Вот эту улицу проедешь, возьми налево. Тут третий дом от угла, громко крикнул городовой.

— Благодарим, ваше сиятельство! ответил Максим и поехал на постоялый двор.

На другой день Максим чуть свет продрал глаза. Постоялый двор еще крепко спал; по лавкам и всему полу лежали ночевщики, раздавался дружный храп и сопенье. Только в другой комнате, за перегородкой, кто-то шлепал туфлями и постукивал посудой: это постояльная «куфарка» Матрена возилась около печи, хлопотала по хозяйству.

Первою мыслью Максима было: «что лошадь и свинья!» Моментально вскочив с полу, он поднял и накинул на плечи кафтанишко, служивший ему тюфяком, одеялом и подушкой, и опрометью бросился в сени.

— Это кто? — выглянула из-за перегородки заспанная физиономия Матрены.

— Это мы, насчет свиньи... — на ходу бросил Максим и выбежал.

На дворе под навесом стояли десятки лошадей, и торчал целый лес поднятых вверх оглобель. Лошади аппетитно похрустывали овсом, жевали сено, время от времени пофыркивали, встряхивались и позванивали привязанными под шеей колокольцами и бубенчиками. Откуда-то выскочил давно проснувшийся «Шарик» и начал весело прыгать у ног своего хозяина.

Отыскав не без некоторого усилия свои сани, Максим осмотрел их, ткнул свинью, и убедившись, что все благополучно, подошел к своей лошаденке. Та оторвалась от сена и обернулась. Максим потрепал ее по заду.

— Пожевывай, пожевывай! Скоро домой поедем, вот только свинью продадим. Вишь ты, овес жрет! — не без зависти подумал он, взглянув на соседнюю рыжую лошадь. — Постой, ужо как свинью продадим, я тебе фунтиков с десять куплю, — решил он, а пока до покупки, влекомый чувством доброжелательства к своей тощей лошаденке, подошел к колоде, из которой ела рыжая лошадь, и начал выгребать из-под ее морды овес себе в полу.

— Эй, бела борода! Чиво делашь? — послышался вдруг чей-то голос.

Максим смутился, высыпал овес из своей полы обратно в колоду и как ни в чем ни бывало направился к своим саням.

— За это по морде вашего брата бьют, вот что! прибавил сердитый голос.

— Почем брали? — счел нужным осведомиться растерявшийся Максим.

То-то «почем брали»!.. Жулики! право, жулики.

— А ты полно, милый! Я ведь и взял-то всего с горсточку, посмотреть только.

Долго еще сердитый голос ворчал и ругался. Максим не отвечал; он, молча, насупившись, шевырялся в своих санях и мысленно повторял: «Ну, и народ же! Разорвать тебя рад из за всякой пустяковины»! Потом он почесал в затылке и пошел в горницу. Там шла теперь страшная кутерьма; спавшие поднимались с пола, обувались, разбирали одежду; одни умывались, другие молились, третьи ругались с «куфаркой». Максим успел уже за ночь познакомиться со всеми наезжими мужиками и расспросить их где можно продать свинью, много-ли могут дать за нее и проч.





Часов в восемь утра Максим выехал со двора. Город давно проснулся; на улицах его шла сутолока, кипела жизнь, все суетилось и двигалось. Но теперь Максим уже не ощущал той робости и беспокойства, которые охватили его вчера при въезде в город. Пребывание на постоялом дворе, встреча и разговоры с «бывалыми мужичками», в особенности-же происшедшая вчера в ночь драка в помещавшемся внизу дома трактире, — драка, в которой приняли живейшее участие многие из случайных знакомых Максима, — все это вместе сильно поколебало во мнении его авторитет и тот неведомый страх и беспокойство, которые внушал ему каменный город с его обывателями. Максим видел, что он здесь не один, что здесь ихняго брата достаточно; вчера он был свидетелем сцены, которая возвысила его в собственных глазах: во время драки один из «ихняго брата» ругался с квартальным, и тот «ничего не взял», т. е. не причинил никакого вреда ругателю; стало-быть, тоже и «ихний брат» не лыком шит, кое-что да значит и он. Робость и беспокойство пропали, на смену им явилось признание за собой некоторого значения, ощутимость собственного «я». Теперь Максим уже не думал, что вот вот он, по неведению, сделает что нибудь не так, не «по положению» за что могут и «по шеям».

Максим ехал в мясные ряды, где, как он узнал, можно было продать свинью. Навстречу ему попадались мужики, которые, проезжая тихим шагом по улице кричали: «Вот картофи, кому картофи!..» «Луку, репы, моркови!..» «Молока, молока, молока-а-а!» На это Максим обратил теперь особенное внимание; на его лице проглянуло какое-то раздумье, размышление. Раздумье это скоро разрешилось самым неожиданным образом.

— И в-вот свинью, свинью, свинушку! — залился он вдруг высочайшим тенором. Бежавший за санями «Шарик» громко залаял. Прокричав, Максим осмотрелся: ничего особенного не произошло. Он опять закричал, — и опять ничего. Так, не встречая по пути никаких затруднений, Максим выбрался на главную улицу. Заметив здесь усиленный шум и движение, он и сам надбавил силы.

— Вот кому свинью, да-свинью-ю-ю, да-свинью-ю-ю.

— Прочь! — крикнул с угла городовой и сделал соответственное возгласу движение рукою. Максим не понял: он приветливо улыбнулся и тоже махнул городовому рукавицей. День был воскресный; на улицах было людно и солнечно, в морозном воздухе разносился веселый колокольный трезвон. Максиму вдруг стало почему-то очень весело и он, замахав в воздухе вожжами, сильнее прежнего закричал:

— А да-вот кому свинью, барыню жирну, а-да-вот... Но здесь Максим подавился от сильного толчка в шею.

— А ты не балуй; смотри, я тоже... оглянулся он с выражением удивления и неожиданности; но выражение это тотчас сменилось испугом, когда он увидал перед собою сердитую физиономию городового.

— Мы ничего... свинью продаем только...

Городовой ударил по морде Максимову лошаденку, заворотил оглобли и пихнул подвернувшегося под ноги «Шарика». Но «Шарик» оказался не робким, не спустил: он взвизгнул и схватил городового под коленку.

— Чья собака?

— Наша, милый, наша... Она у нас сызмальства, не замай!..

— Штаны казенны! Три целковых!..

— Что ты, Бог с вами! Ведь и изъяну-то никакого не сделала тебе она!..

— А это что? — Городовой поднял ногу.

— Хозяйка зашьет, только и всего!..

— Поезжай за мной в участок!

— Нам некогда, милый... Ты гляди, где солнце-то!... Надо к ночи домой поспеть...

И Максим чмокнул губами и дернул вожжей, намереваясь уехать.

Спустя полчаса Максим, его кобыленка, свинья и «Шарик, были на большом дворе полицейского участка. Кругом возвышались высокие каменные стены домов с несколькими рядами окон. По двору то-и-дело бегали и проходили светлые пуговицы. Максим стоял у своих саней с непокрытою, низко опущенною головой и был бледен как полотенце.

Уже смеркалось, когда Максим выехал из ворот полицейского участка. Как только розвальни выкатились на улицу, он настегал и пустил в галоп свою кобыленку. Максим еще не подумал, куда он едет: первое время он инстинктивно мчался вперед, лишь-бы поскорее подальше уехать от того места, где он принял столько горя и натерпелся смертельного страху. Только проехав несколько улиц, Максим попридержал расскакавшуюся лошаденку и свободно вздохнул. Вслед за этим с его языка посыпались ругательства; сперва он ругал людей, потом штаны и наконец «Шарика». Теперь Максим был сам-друг со своей кобыленкой, «Шарика» у него отобрали, и не взирая ни на какие мольбы и увещания со стороны хозяина, куда-то увели на веревочке. Свиньи в санях тоже не было: Максим уступил ее всего за пять рублей.

Таким образом, Максиму больше незачем было ехать в мясные ряды. Однако и домой ехать тоже было нельзя: во-первых, надо было выкормить достаточно наголодавшуюся лошадь, а во вторых выкупить кафтан, оставленный на постоялом дворе в обеспечение уплаты долга за «постой»; короче, Максиму необходимо было переночевать еще ночь в городе. По окнам загорелись уже огни, когда Максим подъехал к воротам постоялого дома. По случаю праздника тут происходило страшное галдение: весь наезжий люд высыпал на улицу и терся около трактира, погрызывая семечки, перекидываясь остротами и ругательствами; говор не смолкал, пьяные голоса старались кричать, как можно громче. Дверь трактира не успевала притворяться, как уже опять растворялась для новых и новых гостей, безостановочно визжа петлями и блоком. Оттуда вылетал какой-то вини-грет звуков, среди которых резко выделялся один сиплый и пьяный голос, сопровождаемый писком вятской гармоники.