Страница 22 из 87
Ави Финкелстайн начал свой жизненный путь с непоседливости и хулиганства. Он ничего никогда не принимал как должное, сомневался во всем, не доверял никому, включая старших, и, когда эти старшие перестали давать ему устраивавшие его ответы (это началось, когда Ави было восемь лет), он перестал задавать им вопросы. Каждое сообщество имеет свои методы для нейтрализации белой вороны. Соответствующие шаги были предприняты после того, как психологические проблемы Ави привлекли внимание старших и, чуть позднее, местного полицейского участка. Ави было не остановить. С коварством, не свойственным его возрасту, Ави со всем соглашался, кивал, притворялся невинным, вел себя хорошо следующие несколько дней.
Брат Дебби убежал из дому в первый раз, когда ему исполнилось десять лет, и вернулся два года спустя, успев приобрести большое количество житейской мудрости. Волосы у него тогда были длинные, а джинсы и сникеры на два размера больше, чем нужно. Над левой бровью красовался шрам. Он стал малоразговорчивым и, когда нужно было говорить, часто прибегал к лаконичному сарказму. Он отказался учиться чему-либо и следующие три года провел, читая бульварные романы и слушая странную музыку, заперевшись в своей комнате и приводя родителей своих в отчаяние. Затем он снова исчез, в этот раз на целых четыре года. Возвратясь, девятнадцатилетний, он обнаружил, что его не пускают на порог. Благодаря усилиям Дебби, через месяц (который он провел в доме бедных и не очень религиозных родственников), блудному сыну позволено было вернуться в отчий дом. Имели место философские споры с Дебби (в то время страстной четырнадцатилетней девушкой, обладающей внутренней мощью и завидной силой воли, и начинающей подозревать, что в жизни есть гораздо больше интересного, чем может ей предложить ее окружение). Возможно, он ее убедил — сегодняшнее ее положение тому свидетельство — в том, что современный мир состоит из вездесущих, накладывающихся друг на друга социальных систем, больших и малых, но неизменно жестких. Одиноким волкам в такой жизни не было места — кроме как в криминальном обществе. Никому не позволено думать за себя. Если кому нужен комфорт — физический ли, духовный ли — следует стать конформистом.
Темпераменты у Дебби и Ави были сходны. Расходились они в терпении — у Дебби были неиссякаемые запасы оного. Она приняла взгляды Ави на жизнь, но была намерена не повторить ни одной из его ошибок. Она собиралась бунтовать и сопротивляться, но организованными методами. Она игнорировала незначительное и поверхностное, чтобы посвящать себя существенному и вселенскому. Ее немалая страсть к литературе (в ней она находила отдушину от скучных реалий, и очень любила блистательные приключения неординарных литературных персонажей), вкупе с прекрасным, возможно врожденным, литературным вкусом, сделали ее к двадцати годам знатоком предмета. Она пыталась писать сама, но вскоре обнаружила, что никаких способностей к этому делу у нее нет. Затем она встретила Джульена. Ави их познакомил.
В отличие от тех многих, которые любили, недолюбливали, или игнорировали Джульена, Дебби, прочтя несколько стихотворных его произведений, поняла, что он, Джульен — настоящий. Стоит в одном ряду с прославленными мастерами жанра. С классиками.
Ее мужество и напор достойны восхищения. Но, как отмечает Юджин в своем дневнике, «Не вызывает восхищения лишь дурная ее уверенность в том, что рано или поздно она встретит еще одного Джульена. Джульены встречаются редко, и, как правило, не имеют ни двойников, ни копий».
Два больших добермана лежали на заднем крыльце викторианского особняка, принадлежащего Франку Гоби. Было десять часов вечера. Облачно. Сад и парники казались совершенно спокойными. Две дюжины камер, стратегически расположенных по периметру, не передавали ничего необычного на двенадцать экранов в контрольном помещении на верхнем этаже особняка.
Внезапно один из доберманов поднял голову. Второй доберман, увидев это, тоже поднял голову. Что-то такое наличествовало в воздухе, неправильное. Аберрация какая-то. Первый доберман понюхал воздух, определяя, откуда исходит неправильность. Второй доберман, менее сметливый, чем первый, в конце концов тоже уловил это нечто. Оба поднялись и побежали рысцой в направлении невнятного ольфакторного сигнала. Пересекли тропу, ведущую к парникам. Побежали быстрее. И еще быстрее. Вскоре они достигли ограды и проследовали вдоль нее. Запах становился сильнее. Мгновение спустя они увидели нарушителя — старого, сгорбленного бездомного, одетого во много слоев грязных тряпок. Подбежав к нему, доберманы остановились, порыкивая зловеще, ожидая, когда он сделает движение, любое движение, самое невинное и кроткое движение.
— Хорошие собачки, — сказал бездомный тяжелым голосом.
Другой человек, сильный и гибкий, спрыгнул с дерева позади собак. Первый доберман моментально повернулся к этому новому источнику неправильности. Последовал хлопок пистолета с глушителем. Пес упал. Второй доберман продолжал рычать на бездомного и не желал отвлекаться. Порычав еще немного, он прыгнул, целясь бездомному в грудь, намереваясь достать до горла и разорвать его. Раздался второй хлопок, и доберман был уже мертв, когда морда его ударилась в грудь бездомного.
Стрелявший спрятал пистолет, вынул стадолларовую купюру и протянул ее бродяге, говоря:
— Спасибо, батя. Будь здоров. Не попадай в переделки, хорошо?
В заграждении наличествовала дыра, сделанная только что плоскогубцами. Бродяга взял деньги и поспешил к дыре. На публичной территории, в безопасности, он постоял немного в круге света под фонарем, как тенор в третьем акте «Богемы», а затем исчез в темноте. Улыбаясь зловеще, стрелявший понюхал воздух — совсем как давеча доберманы. Мягкие черные его кудри контрастировали с квадратным подбородком, высокими скулами, и холодными темными глазами. Тихо и незаметно он начал двигаться к парникам.
Франк Гоби отключил телефон и сел к столу. Жена его, среднего возраста изможденная брюнетка, налила ему вина.
— Все в порядке? — спросила она.
Франк помолчал некоторое время.
— Да, — сказал он наконец. — Еще бы. — Он подмигнул ей. — Если все пойдет по плану, Мики расколется на этой неделе, и Тео будет за решеткой очень скоро, что и освободит мне место, которого я так долго ждал.
Он подцепил вилкой кусок лазаньи и долго, задумчиво его жевал.
— Главное — делать все в нужное время, — продолжил он мысль. — Кто-то должен же был оказать сопротивление мистеру Большому Человеку Уайтфилду. Он накинулся на подряд, как бешеный. Он собирался строить спортивный комплекс и универмаг на том месте. Он имел наглость меня шантажировать! Веришь? Ну и парень. Я послал пару человек в Нью-Йорк, чтобы ему объяснили кое-что. Место, на котором он собирался строить — оно исторически принадлежит нам. Никто там не строит без нашего разрешения. Папаша знал, что я делаю. Папаша терпеть не может Уайтфилда. Уайтфилда все ненавидят.
— У него никакого уважения ни к кому нет, — заискивающе предположила жена.
— Никакого, — подтвердил Франк. — Он понятия не имеет, что это такое — уважение. Он ведь голубокровный.
— Правда?
— О да. И он меня ненавидит. Он бы с удовольствием выдал бы контракт на мою жизнь, а только нельзя ему. Поскольку ни у кого не было бы сомнений, кто это сделал. Федералы бы знали, наши умники знали бы. Врагов у меня нет, помимо него.
Жена смотрела в тарелку. Франк усмехнулся. Дела шли хорошо.
— Дети спят? — спросил он.
— Да.
— В школе как, все нормально?
— У Ванессы оценки плохие последнее время.
— Почему? В чем дело?
— Ей двенадцать. Понятно, что это значит, Франк.
— Мальчики?
— Она превращается в женщину. Она не очень красивая.
— Она унаследовала это от своей матери, — сказал Франк добрым тоном. — Ты тоже не очень красивая. Но я ведь на тебе женился. И смотри, какое у тебя нынче завидное положение.
Некоторое время они молчали.