Страница 88 из 177
И так случилось, что они сошлись лицом к лицу и их войска стали друг против друга в пятницу, в месяц раби 1607 года [август-сентябрь 1210]. Султан приказал своим людям сохранять спокойствие и выжидать и не продвигаться вперед ни на шаг, пока проповедники ислама не взойдут на свои минбары и не произнесут слова молитвы: «О Всевышний! Помоги армиям и войскам мусульман!», — после чего они должны будут напасть со всех сторон, и в ответ на молитвы проповедников ислама и мольбы мусульман Всевышний, возможно, дарует им победу. Повинуясь команде султана, они дожидались того момента, и молодые бойцы с обеих сторон вступали в перестрелку, и кони побеждали пешек на шахматной доске. Наконец, когда печь войны накалилась,
/78/ и с обеих сторон были отброшены луки и стрелы и вынуты из ножен мечи и кинжалы. Из рядов войска этого султана был слышен такбир, а со стороны того шайтана раздавались свист и пронзительные звуки флейты. Пыль поднималась от земли подобно облаку, и мечи сверкали как молнии. Султан стал Господином знамени «Мы даровали тебе явную победу»[945], а его враги стали теми, о ком говорят: «Поистине, Мы грешникам ищем отмщения»[946]. Подул зефир божественной милости, и птица сердец этих неверных затрепетала. Во время молитвы все войско издало крик и обрушилось на этих несчастных. И народ заблуждения[947] в один миг стал «как жители Сабы[948]», и один воин султана побеждал тысячу неприятелей, как один лев и тысяча газелей, один ястреб и тысяча куропаток[949]. Большинство из этой проклятой секты погибли под ударами мечей, а сам Таянгу был ранен в сражении и упал лицом вниз, как остальные подданные китайского хана. Над ним стояла какая-то девушка, и когда кто-то попытался отрезать у него голову, она воскликнула: «Это Таянгу!» — и тот человек сразу же связал его и отнес к султану. После этого он был оправлен в Хорезм вместе с гонцами, посланными туда, чтобы объявить о победе. И благодаря той победе увеличилась мощь этой армии, и благодаря этой милости они стали обладателями несметных богатств. Каждый получил то, чего желал, и все приняли в свои объятья любовниц, о которых мечтали. И вследствие этой победы, к которой применимы слова:
Меджнун обрел Лейлу, а Вамик-Азру[951], и распутники стали наслаждаться обществом луноликих красавиц; и честолюбие было вознаграждено приобретенными богатствами и умножившимся числом лошадей и верблюдов. И во все концы владений султана отправились гонцы с радостным известием об одержанной победе. И в каждой душе появилось чувство облегчения при этом известии, и в каждом сердце радость от этих побед; и страх перед султаном в сердцах людей возрос в тысячу раз. А в то время было принять писать «Второй Александр», как один из титулов султана Мухаммеда. Султан сказал: «Правление Санджара было очень долгим. /79/ Если эти титулы приносят удачу, пусть пишут «Султан Санджар». И так к его титулам был добавлен титул «Султан Санджар». У имама Зия ад-Дина Фарси[952] есть касыда, посвященная этой победе и провозглашению султана Султаном Санджаром. Я приведу здесь несколько строф, которые я помню; начинается она так:
От своего кузена, бывшего садр-и-имама, достойнейшего из людей нашего времени, Шамс ад-Дина Али, сына Мухаммеда фа окружит его Всевышний Своей милостью!), я слышал следующее: «Когда прибыли гонцы с известием о том, что султан одержал победу над китаями, все жители города, каждый в соответствии своим характером и обстоятельствами, стали дарить друг другу подарки и поздравлять друг друга. Орден отшельников возносил хвалы Всевышнему; вельможи и знать пировали и развлекались под звуки тимбала и флейты; простолюдины ликовали и веселились; молодежь громко резвилась в садах; а старики предавались беседам друг с другом. Вместе с некоторыми другими я пришел к своему хозяину, Саиду Муртазе, сыну Саида Садр ад-Дина (да облачит Всевышний их обоих в одежды Своей милости!). Я нашел его печально и молчаливо сидящим в углу в своем доме. Мы спросили о причине его уныния в такой радостный день. "О люди, не обладающие осторожностью, — ответил он, — дальше за этими тюрками живет народ, непреклонный в своей мстительности и ярости /80/ и превышающий Гога и Магога[953] своей численностью и множеством. И китайский народ в действительностью был стеной Зу-л-Карнайна[954] между нами и ими. И вряд ли теперь, когда стена исчезла, сохранится мир в этом государстве и вряд ли хоть один человек сможет почивать в покое и неге. Сегодня я скорблю по исламу"».
В то время, когда султан с триумфом вернулся домой из похода против неверных, мелик Отрара начал притеснять добродетельных людей, полагаясь, по своему обыкновению, на силу и могущество; и хотя к нему постоянно прибывали гонцы с советами смягчить свое отношение, он не желал продевать голову в ворот смирения. Он отказывался выбросить из головы высокомерие гордыни и суетную жажду богатств, не желал он и быть спасенным от опасности бесчестья запретами на предостережения; и он свернул с «прямой дороги»[955], заключив союз с китаями. И сказал Господь Всемогущий: «Ничто не мешало людям уверовать, когда пришло к ним руководство, и просить прощение у их Господа, кроме того, что с ними произойдет по обычаю первых или постигнет их наказание прямо»[956]. Когда султан узнал о его упрямстве и самоуверенности, он собрался нанести ему удар. Когда он приблизился к их землям, народ Отрара, увидав в его войске натиск бушующего потока и поняв, что его невозможно сдержать сопротивлением, сами пошли к мелику и сказали: «Своим безрассудством ты навлек на нас гнев разъяренного льва, которого невозможно победить; и ты против воли и бесчестьем бросил себя и нас в пасть левиафану. Попробуй уладить это затруднение учтивостью и воздержись от грубого поведения». Правитель Отрара увидел, что невозможно победить коршуна когтями соколов, и он не нашел иного способа поправить свои дела, кроме как подчиниться. Поэтому он вышел с мечом в руке, но облаченный лишь в льняную сорочку, и надежда в его душе боролась с отчаянием; и он склонил голову к полу палатки султана, прося прощения за свои преступления и обиды. Султан заплатил за его грехи и проступки извинением и /81/ прощением и сохранил его жизнь и имущество при условии, что он покинет Отрар и удалится в Нису (bā Nisā) со своими конниками и лошадьми, со своим багажом и имуществом и поселится там со своими женщинами (bā nisā)[957] и мужчинами.
945
Коран, XLVIII, 1.
946
Там же, XXXII, 22.
947
khaṭā: использовано из-за созвучия с «Китай».
948
Происхождение арабской поговорки «(Бежали), как жители Сабы» связано с рассеянием сабийцев после прорыва дамбы в Маарибе. См. Nicholson, A Literary History of the Arabs, 15-17.
949
tībū. Согласно Houtum-Schindler, Easter Persian Irak, 36; the Sand-Partridge, Ammoperdix bonhami; Gray (A. griseogularis, Brandt), это «птица, повсеместно встречающаяся в Персии вплоть до высоты 7000 футов».
950
Из известной касыды Абу-Наваса (М. К.).
951
Маджнун («Безумец», его настоящим именем было Каис аль-Амиир) и Лейла — арабские Ромео и Джульетта. Их история легла в основу поэмы персидского поэта Низами. См. Browne, A Literary History of Persia, II, 406-8. Поэма о Вамике (Vāmiq, Wāmiq) и Азре (ʽAzrā, ʽAdhrā), несмотря на арабские имена ее героев, как говорят, была написана для Сасанидского правителя Нуширвана (ibid., 275-6).
952
Рукопись дивана этого поэта (не упоминаемого Броуни в его «Литературной истории Персии») была недавно найдена профессором Робертсоном (D. S. Robertson) См. его примечание, A Forgotten Persian Poet of the Thirteenth Century.
953
Гог (Ya’jūj) и Магог (Ma’jūj) олицетворяли варварские народы Северо-Восточной Азии.
954
Зу-л-Карнайн (Dhul-Qarnain, «Тот, у которого два рога») — эпитет, используемый по отношению к Александру Великому, который, как утверждалось, построил стену из меди и железа, чтобы отгородиться от Гога и Магога. См. Коран, XVIII, 82-98; Hamdallah tr. le Strange, 236-237. «Стена Гога и Магога» — это в действительности Великая китайская стена.
955
Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, которых Ты облагодетельствовал, не тех; которые находятся под гневом, и не заблудших»(Коран, I, 5-6).
956
Там же, XVIII, 53.
957
Игра слов.