Романы, повести, рассказы

— Это очень любезно с вашей стороны, миссис Бересфорд. Но у нас, разумеется, есть детские книги, совершенно новые, которые нам подарили. Специальные современные детские издания. Мне всегда жалко детей, которые вынуждены читать старые, истрепанные книги.

— Правда? — сказала Таппенс: — А я так любила книги, которые у меня были в детстве. Некоторые из них перешли ко мне от бабушки, она читала их, когда была ребенком. Вот их я любила больше всего. Никогда не забуду, с каким удовольствием я читала «Остров сокровищ» и «Ферму на четырех ветрах» миссис Молсуорт, а также некоторые книги Стенли Уэймана.

Она окинула собеседниц вопросительным взглядом, а потом посмотрела на свои часики, выразила удивление, что уже так поздно, и, попрощавшись, отправилась домой.

Вернувшись домой, Таппенс поставила машину в гараж и, обойдя дом с тыльной стороны, подошла к парадному входу. Дверь была открыта, и Таппенс вошла. Со стороны кухни появился Альберт, чтобы приветствовать ее.

— Не хотите ли выпить чаю, мэм? У вас усталый вид.

— Пожалуй, нет, — сказала Таппенс. — Я уже пила. Меня поили чаем в Обществе. Кекс был отличный, а вот булочки с изюмом никуда не годились.

— Испечь хорошие булочки не так-то просто. Почти так же трудно, как пирожки. Какие чудесные пирожки готовила, бывало, Эми.

— Я знаю это. Никто другой так вкусно печь не умел, — сказала Таппенс.

Эми, жена Альберта, умерла несколько лет назад. По мнению Таппенс, Эми пекла восхитительный торт с патокой, что же касается пирожков, то они ей не слишком удавались.

— Мне кажется, испечь хорошие пирожки невероятно трудно, — заметила она. — У меня они никогда не получались.

— Да, это требует особого умения.

— Где мистер Бересфорд? Он дома или куда-нибудь ушел?

— О нет, никуда не ушел. Он наверху. В этой самой комнате. Как вы ее называете, книжная, что ли? А я по привычке называю ее чердаком.

— Что он там делает? — спросила Таппенс, слегка удивившись.

— Рассматривает книжки, как я полагаю. Расставляет их, наверное, по местам, чтобы покончить с этим делом.

— И все равно мне это кажется странным, — сказала Таппенс. — Он ведь так сердился из-за этих книг, даже ворчал.

— Полно, что вы, — сказал Альберт. — Мужчины, они и есть мужчины, разве не так? Они ведь больше любят большие книги, научные, такие, чтобы можно было впиться в нее и уже не отрываться.

— Пойду и вытащу его оттуда. А где Ганнибал?

— Он, мне кажется, тоже наверху, вместе с хозяином.

Но именно в этот момент Ганнибал дал о себе знать. Яростно залаяв, как, по его мнению, и подобает сторожевой собаке, он быстро исправился, признав, что это его любимая хозяйка, а не какой-нибудь неизвестный, явившийся сюда, чтобы украсть серебряные ложки или же напасть на хозяина с хозяйкой. Извиваясь всем телом, он стал спускаться по лестнице, опустив нос и отчаянно виляя хвостом.

— Вот ты где, — сказала Таппенс. — Ну что, рад видеть свою мамочку?

Ганнибал подтвердил, что он очень рад видеть мамочку. Он прыгнул на нее с такой силой, что чуть было не сбил с ног.

— Осторожнее, — сказала Таппенс, — осторожнее. Ты же не собираешься меня убить?

Ганнибал объяснил, что ему просто хочется ее скушать, и больше ничего, ведь он любит ее до безумия.

— Где хозяин? Где папочка? Он наверху?

Ганнибал все понял. Он помчался вверх по ступенькам, оборачиваясь, чтобы удостовериться, идет ли она вслед за ним.

— Ну и ну! — пробормотала Таппенс, когда, слегка запыхавшись, вошла в «книжную комнату» и увидела Томми, который стоял верхом на стремянке и доставал с полок то ту, то другую книгу. — Скажи, пожалуйста, что ты здесь делаешь? Насколько я поняла, ты собирался погулять с собакой.

— Мы и гуляли, — сказал Томми. — Мы с ним ходили на кладбище.

— Но зачем ты повел его именно на кладбище? Я уверена, что тамошние служители не испытывают восторга, когда там появляются собаки.

— Он был на поводке, — сказал Томми. — А кроме того, не я его повел, а он меня. Похоже, на кладбище ему очень понравилось.

— Очень надеюсь, что это не так, — сказала Таппенс. — Ты ведь знаешь, что за собака наш Ганнибал. Он любит, чтобы все было как всегда. И если он возьмет себе за правило каждый день прогуливаться по кладбищу, нам грозят крупные неприятности.

— Право же, он вел себя как очень умный пес.

— Когда ты говоришь «умный», это означает «упрямый донельзя».

Ганнибал повернул голову, подошел к хозяйке и стал тереться носом о ее ногу.

— Это он тебе сообщает, какой он умный и сообразительный пес. Он гораздо умнее нас с тобой, — сказал Томми.

— Интересно, что ты имеешь в виду?

— Как прошла твоя встреча? Интересно было, приятно? — поинтересовался Томми, меняя тему.

— Ну, я бы этого не сказала. Люди были со мной очень милы и любезны, и я надеюсь, что со временем перестану их путать. Понимаешь, поначалу так трудно ориентироваться, все они на одно лицо, и одеты все более или менее одинаково, и очень трудно разобраться, кто есть кто. Разве что увидишь красивую или особо безобразную физиономию. А в провинции редко встречается лицо, достойное внимания, ты согласен?

— Я сказал, — вернулся Томми к прежней теме, — что мы с Ганнибалом очень даже умные.

— Я думала, что это ты только о Ганнибале.

Томми протянул руку и достал с полки книгу.

— «Похищенный», — заметил он. — Ну да, еще одно произведение Роберта Льюиса Стивенсона. Кто-то, наверное, очень любил Роберта Льюиса Стивенсона. «Черная стрела», «Похищенный», «Катриона», еще две книжки. Все подарены Александру Паркинсону его любящей бабушкой, а одна — любящей тетей.

— Ну и что же? — спросила Таппенс. — Что из этого?

— А я нашел его могилу.

— Что ты нашел?

— Ну, собственно, не я. Нашел Ганнибал. В самом уголке, против маленькой двери, ведущей в церковь. Мне кажется, это вход в ризницу или куда-нибудь в этом роде. Надпись не очень хорошо сохранилась, многие буквы стерлись, но прочесть все-таки можно. Ему было четырнадцать лет, когда он умер. Александр Ричард Паркинсон. Ганнибал стал нюхать все вокруг, я потянул его за поводок, но успел прочитать надпись, даже несмотря на то, что она такая стертая.

— Четырнадцать лет, — проговорила Таппенс. — Бедный мальчик.

— Да, — согласился Томми. — Очень грустно, но, кроме того…

— У тебя появилась какая-то мысль, Томми. В чем дело?

— Понимаешь, у меня возникли подозрения. Ты меня, наверное, заразила. Самая скверная черта твоей натуры, Таппенс, состоит в том, что, когда тебе что-нибудь втемяшится в голову, ты не молчишь, ты непременно вовлекаешь в свои фантазии других.

— Не могу понять, о чем ты.

— Тут, вероятно, действует закон причины и следствия.

— Да о чем ты говоришь, Томми?

— Я размышлял об этом Александре Паркинсоне, который так основательно потрудился, — впрочем, ему наверняка это доставило немалое удовольствие, — придумал секретный код, с помощью которого зашифровал в книге важное сообщение. Мери Джордан умерла не своей смертью. А что, если это правда? Предположим, что Мери Джордан, кто бы она ни была, действительно умерла не своей смертью. И тогда — разве не понятно? — вполне возможно, что следующим шагом была смерть Александра Паркинсона.

— Неужели ты думаешь… неужели это возможно?