Страница 48 из 86
— Открою вам секрет. Не знают. Но со мной другая история. Я под подозрением уже не первый год, и как-то свыкся. А вам с непривычки будет неудобно.
— Вы? Под подозрением?
— Между мною и Лангли существует негласное соглашение. Если я не мозолю им глаза, они оставляют меня в покое.
— Тогда я не понимаю, зачем нам вообще выходить на связь. Если выйду я — меня уберут. Если выйдете вы — вас уберут. Может, лучше выпьем коньяку, если Некрасов с Пушкиным весь не выжрали еще?
Милн некоторое время думал.
— Я знаю человека, который может мне… нам… помочь. Прояснить обстановку. Он не связан с Лангли.
— Где обитает человек?
— Скажу, если появится возможность выйти на связь.
— Не согласен. Аделина, выйди.
— Аделина здесь не при чем. Идите к лешему, Эдуард. Человек бегает по лестницам… на девятом этаже у него вдруг пищит мобильник… Что вы там делали, на лестнице?
— Я же сказал — упражнениями занимался.
Милн кивнул. Он подозревал, что знает, что именно делал Эдуард на лестнице, на девятом этаже. Ну, может, не на девятом. На седьмом, или, скорее всего, одиннадцатом. И вовсе не на лестнице. И совершенно точно не с Аделиной, судя по выражению ее лица.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ВЫХОД НА СВЯЗЬ
Люди Вадима, готовящие два внедорожника к поездке в студию, столкнулись с неожиданной проблемой — кончался бензин. Решили сперва, что заправятся по прибытии в студию, но вдруг вспомнили, что бензоколонка у студии автономным генератором не снабжена, а подача бензина производится только с помощью плотно компьютеризированных электромоторов. Подогнали четыре газика, сунули им в бензобаки трубки, и откачали несколько литров. Оказалось маловато. Тогда четверо людей в хаки сели в один из газиков, проехали десять кварталов, и встали там стратегически на углу. Несколько машин стояли припаркованные у поребрика, но без ведома хозяев горючее экспроприировать не хотелось. Завидев залетный малолитражный агрегат японского производства, люди Вадима повыпрыгивали из газика с автоматами наперевес. Один из них остался держать на прицеле водителя, а трое остальных открыли армейским ножом закрытый на замок бензобак, отвернули затычку, сунули внутрь трубку, создали оральным способом в трубке вакуум, и отлили в канистру литров пятнадцать. Таким образом проблема горючего была временно решена. Водитель стал было возмущаться тем, что ему покорежили дверцу бензобака. Тогда ему разбили прикладами передние и задние фары, выцарапали тем же армейским ножом слово «хуй» на капоте, а один из людей в хаки порылся в газике, вернулся с ломиком, и в несколько приемов отодрал у японского агрегата передний бампер из композитной пластмассы. Перепуганный водитель уехал, как только от его машины отошли.
В баре помытый и притихший Стенька сидел отдельно от остальных, у стойки, как Иуда на картине Андреа Кастаньо, и листал женский детектив, одолженный у Нинки-регистраторши — у нее был большой запас. Эдуард, сидя со всеми, читал Библию, данную ему, в ответ на вежливую просьбу, отцом Михаилом, а остальные слушали обаятельного Пушкина. Некрасов даже не пытался с Пушкиным конкурировать — явно думая о чем-то своем и вид имея озабоченный.
Появилась Амалия с заспанным, опухшим лицом, в джинсах и свитере. Компания поприветствовала ее, а Пушкин на некоторое время замолчал. Взревновав, Марианна попросила его нарочито добродушным голосом продолжать какой-то рассказ. Амалия села вместе со всеми.
— Электричества все нет, — равнодушно констатировала она.
— Да, видите ли, — слегка растерянно сказал Пушкин. — Позвольте представиться. Лев Пушкин… хмм… кондуктор. Электричества… нет.
Амалия полуобернулась, протянула руку к декоративной тумбочке, на которой помещалась абажурная лампа, не включавшаяся с момента ее прибытия в гостиницу по настоянию дизайнера интерьера, и пошарила, ища выключатель. Неожиданно лампа засветилась. Все встрепенулись — даже Стенька у стойки. Лампа, погорев несколько секунд, погасла.
— Да, действительно нет, — сказала Амалия. — Не обращайте внимания, это я так… от тоски…
И миролюбиво положила руки на колени.
— Как вы это сделали? — пораженно спросила Марианна.
Амалия мотнула головой и даже слегка отмахнулась.
— Вы знаете, я большой ваш поклонник, — признался ей Пушкин.
— Кофе остался еще? — спросила Амалия.
— Я сейчас сделаю, — Милн поднялся на ноги.
— Нет, лучше я, — предложил Пушкин.
— Не надо, вы не умеете… А, черт, машина-то электрическая… Ладно, запалим газ…
Милн прошел к стойке, постоял некоторое время, чувствуя себя глупо, и вернулся.
— Молотилка тоже электрическая, — объяснил он. — Не молотком же зерна крошить.
— Ну, тогда я просто воды выпью, — сказала Амалия. — Пожалуйста, не надо прерывать разговор, я не хочу мешать, я хочу тихо сидеть и слушать.
Эдуард, некоторое время тихо послушав, как сперва неуверенно, а затем все более плавно, начал снова трепаться Пушкин, вернулся к чтению Библии. Читал он выборочно. Многие главы были ему известны. Слегка задержавшись на Екклесиасте, он пролистнул несколько страниц, а затем по оглавлению нашел Евангелие от Луки. Прочтя первую страницу, он вернулся к началу, вспомнил что-то, поискал то, что вспомнил, сперва у Матфея, затем у Марка, а потом и у Иоанна — и не нашел. Потом найду, решил он. Пролистав деяния апостолов и послания Павла, он дошел до части, которую давеча усиленно рекламировал Стенька. Он помнил, что искать следует главу тринадцатую. Нашел. Прочел. Подумал, перечел некоторые пассажи, и с удивлением поднял голову, глядя на сидящего у стойки Стеньку. Отец Михаил посмотрел на него — из-за заплывшего глаза нельзя было точно определить, одобряет ли он, порицает ли, или просто смотрит — что будет дальше. Эдуард встал и с Библией в руке направился к стойке.
— Ты, Стенька, оказывается ничего не понял, — удивленно сказал он.
— Ты о чем это?
— Об «Откровении». Ты учился в семинарии, думал, рассуждал и обсуждал, воюешь со Зверем — а ничего не понял.
— Что там понимать? Все яснее ясного.
— Ну и кто такой, по-твоему, первый зверь?
— Первый зверь — военщина.
— А смертельно раненная голова?
— Имеется в виду Германия, конечно. Ее во Второй Мировой победили, но она снова поднялась. Либо КГБ. Их, то есть, вас…
Эдуард улыбнулся, не веря себе.
— Ну, хорошо, — сказал он. — А второй зверь?
— А второй зверь — это эстаблишмент, охраняемый военщиной. Шоу бизнес, большевики, жиды, Америка, корпорации, Тепедия, и прочее.
— Тепедия больше не существует.
— Это не важно. Зверь сам на себе блох ищет, подумаешь.
— Да, я думал, ты умнее.
— Что-то не так?
— Ну, как тебе сказать. Вот ведь написано… «никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его».
— Да, правильно. И что же?
— На тебе кеды — Найки?
— Китайская подделка.
— Но эмблема все-таки стоит?
— Ну так я об этом и говорю.
— А книжка у тебя в руках?
— Что — книжка?
— Сзади Ай-эС-Би-эН, спереди какие-то свиные морды нарисованы. И дома у тебя я видел такие книжки.
— Какие?
— С красочными обложками.
— Я книжки с рук покупаю. Бывшие в употреблении.
— Ну так ведь не сказано «книжки, бывшие в употреблении». Сказано — «ни продавать, ни покупать».
— К чему это ты?
— Ты ведь думаешь, что Зверь — это организация такая. Свали ее — и не будет Зверя.
— Это так и есть.
— Недалекий ты человек, Стенька, как оказалось. По-твоему, я — Зверь, почти все, сидящие за столом — Звери, а ты — нет.
— А я — нет.
Эдуард усмехнулся.
— Ты ведь решил, что здешний заговор — он против Зверя? И потому решил им помочь?
— Ничего я не решил, — разозлился Стенька. — Отстань. Иди к этой кодле, оставь меня в покое.
Эдуард еще раз усмехнулся и отошел от Стеньки.