Страница 27 из 86
— Ты сволочь! — сказала она ему, когда он вышел, наконец, и неспешным шагом, суровый, крепко сбитый, и подошел к постели.
— Еще какая, — подтвердил он спокойно.
Он нагнулся к ней. В зеленых, слегка раскосых, глазах светился недобрый огонек. Она хлестнула его по щеке, и он хлестнул ее в ответ. Она схватила его за жесткие темные волосы и впилась в его губы своими губами. Он сдернул с нее одеяло и рывком поднял ее в воздух, не прерывая поцелуя, прервал поцелуй, швырнул на пол, на жестковатый синтетический ковер. Белокурые волосы разметались по сторонам, груди качнулись, живот втянулся и выдвинулся, длинные ноги охватили ему торс, и он вошел в горячую блондинистую влагу, обжигающую, скользкую. И она сразу задышала часто носом, сжала зубы, замычала, задергалась, и даже хотела слегка освободиться от объятия, но он схватил ее за волосы и прижал ей голову к ковру, и почти вывихнул ей запястье, и раздвинул ей ноги шире, нарочито небрежно, чтобы показать, что ему все равно, больно ей или нет, удобно или нет. Из груди у нее вылетел глухой глубокий стон, рот раздвинулся, обнажая крупные, не очень белые, но очень здоровые зубы.
— Сука, — сказал он. И сразу кончил.
И как-то сразу смягчился, расслабился, и перенес свой вес ей на левое бедро. Тогда, помогая ему, она перевернулась вместе с ним, не выпуская, согнула ноги в коленях, уперлась руками ему в ключицы, повела, чуть царапая, ногтями вдоль его груди, поросшей рыжеватыми волосками, откинула назад волосы, выгнула спину, и завозилась на продолжающем стоять члене — завозилась медленно, со знанием дела, а он опустил ей руки на бедра и полуприкрыл глаза.
Она не хотела ничего помнить. Бывают и другие соития, когда женщина чувствует себя женщиной, а не амазонкой, но они ее больше не интересовали.
— И никакого рабства, — сказала она, улыбаясь чуть зловеще.
— Никакого, — подтвердил он.
— Я красивая? — спросила она надменно.
— Да, — ответил он, сдерживаясь, лежа недвижно на спине. — Самая-самая. Лучшая. Самая живая и самая страстная.
— Не то, что москвички плюгавые?
— Совсем нет. Чего ж сравнивать!
— Много москвичек переёб за свою жизнь? Признавайся!
— Да они и не женщины вовсе, — сказал он. — Ни одна с тобой не сравнится. Они как животные. Коровы.
— Хорошо тебе со мной, Олег?
— Хорошо, Люська.
— Люська? Хам.
— Правильно. Хам, — сказал он, рывком садясь. Подхватив ее под ягодицы, он уперся одной рукой в ковер, подогнул колено, встал на ноги, не выпуская ее, шагнул, и усадил на трюмо. Ноги ее легли внутренними сторонами колен на внутренние стороны его локтей. Руками он взял ее за талию. Она кончила несколько раз подряд, он выскочил из нее, за волосы стащил с трюмо, бросил на ковер — на колени, и вошел в нее сзади, и кончил, несколько раз хлопнув ее открытой ладонью по ягодице.
— Дикие мы с тобой, — сказала она, опускаясь на бок. — Как викинги.
— Астрене как раз и были — самые дикие викинги, — заметил он, усаживаясь на постель.
Она поднялась с пола, подошла к трюмо, наклонилась, и подняла с полу пачку сигарет.
— Все никак не бросишь, — неодобрительно сказал Олег.
— Бывают и хуже пороки, — парировала она, закуривая. Подойдя к мини-бару, она налила себе в стакан сельтерской и залпом выпила. — Как спина?
— Значительно лучше, — откликнулся он, вытягиваясь на постели. — Я уж думал, буду скоро уколы делать, как теннисист. Полегчало. Вадима жалко. Страдает парень. Трувор его давеча пожалел.
— Трувору-то что?
— Действительно, что Трувору? — согласился он, потягиваясь. — Питерцы ему пацана приволокли лохматого в подарок, а ему все мало.
— Это они ему приволокли?
— А кому ж, мне, что ли? Или тебе?
— А девушку?
— С девушкой непонятки. Вроде бы я ее где-то видел, а где — не помню. Очень знакомое лицо.
— Ты, знаешь ли…
— Нет, не… Не заводись. Я ее действительно где-то видел. Может, на улице, может в компании. Не знаю, не помню. Ты бы ее расспросила — кто она, откуда, зачем.
— Скорее всего из питерской команды.
— Нет. Точно — нет. У эфэсбэшников лица не такие. Их специально дрессируют, чтобы эмоций не проявляли.
— Всех?
— Не всех, конечно. Только элитных. Время другое. Вот, к примеру, когда Хувер в Америке управлял ФБР, они набирали себе только представительных мужиков приятной наружности, и учили их всякому. Они из его школы аристократами выходили. Но Хувера нет, а народу стало много, и разборчивым особенно не будешь. И в ФСБ тоже самое. Но элитные отделы — там все по-прежнему, все дрессированные. Их там всему учат, даже хорошим манерам.
— Значит, девушка…
— Нет, посторонняя девушка. Где же я ее видел… Ну да ладно. Не до нее сейчас. Кто у нас сегодня первый по плану выступает?
— Экономист.
— Точно. Сопровождать его будет кто?
— Как кто? — удивилась Людмила. — Вадим с командой, конечно.
— Трувор будет присутствовать?
— Не знаю. Может, он постарается еще раз уговорить питерцев.
— Возможно.
Он посмотрел на электронные часы на прикроватном столике.
— Надо бы пару часов поспать. Надеюсь, вся эта кодла угомонилась. Закулисное правительство. Консультанты хуевы, двух слов толком связать не могут. А Трувор-то распинался как — да какие это все ребята, умные, красноречивые, просто чемберлены и черчилли сплошные. Вот верь после этого людям. Мямли. Единственный красноречивый — экономист. Впрочем, он не экономист, а… кто он там у нас?
— Адвокат.
— Законник. Еврей, что ли?
— Нет. То есть, вроде, не похож.
— Мало ли, что не похож. Почему евреи так любят эту профессию? Богатыми становятся единицы, а в основном — целый день в бумагах копаться, акты составлять, скучно. Может, евреи любят скучные профессии? Вообще среди евреев много зануд, заметила?
— Ну, зануд везде хватает. Вон историки эти, не евреи, а зануды жуткие.
Олег засмеялся.
— Евреев защищаешь? Молодец. Из тебя, Люська, такой либерал бы вышел, защитница прав угнетенных — эффектная такая. Тебе бы попробовать — а то все эти защитницы мымры страшные. Тебе бы верили больше, чем им. Вон Брижит Бардо как верят.
— По твоему, Брижит…
— Нет, ты красивее. Я просто к слову.
— Брижит твоя только права тюленей защищала. Дозащищалась. Запретили гренландцам на них охотиться, и гренландцы из-за этого все в Данию переехали, и на пособие сели. Наркота да проституция, плюс преступность. Сделала Брижит одолжение датчанам.
— Ты не заводись, я ничего такого не имел в виду. Брижит — по сравнению с тобой никто и ничто. Чуть ли не мымра. Кроме того, она старая. А ты молодая. Брижит давно никто не ебет, а тебя ебу я, и, стало быть, жаловаться у тебя причин нет.
— Я не жалуюсь.
— Мне все-таки нужно поспать.
— Поспи.
Олег потащил с пола одеяло, перевернулся на бок, и закрыл глаза. Людмила ополоснулась в душе, причесалась, постояла, глядя задумчиво на спящего Олега, и потянулась, зевнув. Ей явно не хватило. Ей хотелось еще. Не признаваясь себе в этом, она быстро надела — чулки, туфли, юбку, лифчик, блузку, и свитер. Зашла опять в ванну. Из-за стенного шкафчика за зеркалом вынула запечатанный презерватив. Положила в лифчик. Вышла из ванной. Еще раз взглянула на спящего Олега. И вышла в коридор.
Эдуард спустился в бар на полчаса раньше срока. Начальство одобряет рвение. Бар оказался совершенно пуст. Эдуард зашел за стойку, нашел зерна, смолол, наполнил кругляшку, пристроил ее в итальянский агрегат, подставил чашечку, и надавил кнопку. Струйка очень душистого кофе полилась в чашечку, и, как заправский гурман, Эдуард нашел блюдца и миниатюрные ложки, и бросил в подоспевший кофе кубик сахара из алюминиевой сахарницы. Размешал. Выйдя из-за стойки, он присел тут же, на вертящийся стул, и пригубил кофе. Замечательный кофе. Когда-то он пил такой с Аделиной в Милане. Ах, миланские кафе! Ах, итальянская речь! Он не сам так думал — он думал, что так обычно думает о Милане Аделина. Милан ему не очень понравился — город как город, в меру грязный, в меру индустриальный, и здание оперы Ла Скала ни в какое сравнение не идет — да хоть бы и с питерской оперой. Громоздкое какое-то. Но утро располагает к сантиментам, особенно если не выспался толком, посему воспоминания.