Страница 40 из 64
А другой санитар: «И посуда стеклянная... Осколочки, мало ли что случается...» Оставалось: зубную щетку; и опять же: пасту нельзя, из нее больные месиво химичат какое-то, тоже пьют и балдеют. А зубной порошок — дефицит, позабыли, как он и выглядит. Так, со щеткой, неизвестно зачем уложенной, да с электрической бритвой «Харьков» и уехал гуру. Успел Катю в щечку поцеловать; она вышла из кухни в ладном передничке: щи варила с убоиной. Даже хныкнул, покаянно выдавив из себя: «Ты уж меня про... прости!..» И последовал за санитарами. И назначено было ему смотреть долгий-долгий футбольный матч: «Левый край, правый край, не зевай!..»
Через час по отбытии гуру на футбол о визите к нему знали... Кто? Все соседи по дому — знала дворничиха, продавщица из белого магазина, их мужья и любовники: «Колдуна-то в психушку забрали... давно пора... А баба-то, баба евонная... убивается, чай... Ничего, проживет, квартира двухкомнатная...» А из русских йогов кто знал? Поначалу немногие: анархист и Гай Юлий Цезарь томились в узилище — групповое изнасилование, это вам не хухры-мухры. Оставались новички, шушера разномастная,— те шушукались, даже злорадствовали. Яша был в Ленинграде; ездил в ночных экспрессах да где-то в городе на Неве и застрял. Оставался Боря — Борис-Сироб: по счастливой случайности, а вернее, по зову предопределения, потому что случайностей в жизни нет; он примчался к Вере Ивановне через час-другой по отбытии дорогого учителя: добыл Катеньке паспорт. Все путем: Романова Екатерина Дроновна, год рождения — не писать же было 1780-й — подобрали подходящий, поближе... русская... За прописку особо пришлось отстегнуть — чудно́: дороже паспорта обошлась; но опять-таки ништяк, ничего: «Прописана временно... Просп. Просвещения, д. 9...» Исхитрились оформить Катю как лимитчицу, лимиту.
Боря мчался на демонических своих «Жигулях», грязь разбрызгивал, а дело-то шло к весне, и летела из-под колес зловредная грязь. Хрен с ней, с грязью: душа пела,— и на тебе!
— Боря, ваше сиятельство, граф.— Это Вера Ивановна встретила счастливца в прихожей,— Боренька, забрали его!
Ярость алой волною хлынула откуда-то из-под сердца. А ему:
— Мы вдвоем тут с Катюшей остались. За ним и приехали...
— «Волга»?
— Нет, какая там «Волга», из психушки приехали, взяли...
И не плачет, не плачет: сильная женщина, русская.
— Ты останься у нас, хороший ты наш! Переспи, утро вечера мудренее.
Пили чай, на осиротевшей кухоньке сгрудившись: Боря, Катя и супруга гуру.
Потом Катя с Верой Ивановной стелили Боре, графу, постель в кабинетике, на диване. Всё дышало гуру: на столе у окна рукопись начатой книги под названием «Аум!», ненадеванные ботинки, на спинке стула пиджак.
Боря свет погасил. Луна с наглой любознательностью заглядывала в окно, освещала проспект Просвещения. «Луна хохотала, как клоун»,— вертелось в сознании. Ей еще бы не хохотать: на Луну отправляют евреи Энергию, снятую с русских людей, в этом смысле и пьют они христианскую кровь; не буквально же пьют, гуру научил истолковывать хотя бы простые иносказания. На Луне — хранилище ПЭ: евреи устроили. КГБ, конечно, конкурирует с ними, с евреями, но работа там грубая, примитивная: собирают с размахом, а хранить не умеют — как в совхозных зернохранилищах ячмень да пшеничка гниют, так в секретных накопителях ведомства иссыхает, выветривается ПЭ. И еще ее собирает кто-то... Люди странствуют по свету, люди работают, любят, детишек рожают и не знают, не ведают, что за души их битва идет, драка, свара вампиров, вьющихся вокруг них. Что евреи? Золото копят? Да г.... это золото, оно ценно только в той степени, в которой на нем остаются слезы: следы. Следы слез и молитв, преступлений, страданий, крови; это Пушкин прекрасно знал, все сказал в монологе Барона в трагедии «Скупой рыцарь». Посвященным был Пушкин, да только не удержатся, болтал много, его и убрали. И не в золоте дело, все проще: евреи — дантисты, урологи, гинекологи, венерологи. Медики самых деликатных специальностей. В урологи, что ли, пойти? В венерологи? В онкологи можно: тут и стыд у людей, и надежды. Тут молитвы, мольбы: люди маются и сами не знают, что не столько к Богу летят их моления, сколько к урологу. И энергия с них и струится, не теряйся, собирай ее, насыщайся духовною кровью! И потом — на Луну! Исполнители опять же они, евреи. Композитор музыку написал, а скрипач играет ее. Люди слушают, дыхание затаив. А кому же идет энергия? Композитору? Не смешите меня: скрипачу, исполнителю она достается. А гуру — что хотел? Гуру — гений!
Он сверхгений. Он хотел освободить людей от энергетической подати. От оброка, от барщины. От энергетического ясака. Мир построить гуру хотел так, чтоб не шла энергия ни-ко-му. Ни попам, ни евреям, ни КГБ, ни каким-то таинственным силам, собирающим ее в том кругу, где вращается Маг. Если б каждый — каждый! — оставлял свою энергию при себе, делясь ею исключительно добровольно, по своему усмотрению, никому не отдавая ее, ни империи, ни вампирическим демократиям... О! Пусть бы каждый жил по любви. А любовь — это что? Это добровольная отдача психоэнергии ближним своим. Доб-ро-воль-на-я! Потому что энергию нельзя отчуждать у людей ни силой, ни хитростью, ни обманом. Гуру — новый Иисус Христос. Он сильнее Христа, потому что определеннее: не темнит, не напускает тумана.
Не спалось. Посылал Боря Яше сигналы по ментальному плану, да чувствовал: не доходят сигналы. Была сделано заграждение где-то возле станции Тосно: оккультисты с Невы по каким-то своим соображениям изолировали город на время. Ах, пакостники!
И слагался у Бори план, И жестокий, и фантастический. А слагался он потому, что подопечные Вонави отличались удивительным незнанием жизни. Суетливой и пошлой, но упрямо-реальной.
Уж, казалось бы, тот же Боря. Он огонь, и воду, и медные трубы прошел. Служил в армии где-то на Крайнем Севере, чуть ли не под Верхоянском; полюс холода там и морозы под 70 градусов. По Москве вертелся таксистом. А его СТОА-10 — энциклопедия русской жизни; ковыряясь в яме, наслушаешься, насмотришься.
Но и Яша, и Буба, и Боря-Яроб рисовали в своем воображении и далекое прошлое, и современную нашу реальность как картинную галерею, ряд живописных полотен. В центре каждого из полотен непременно явлен кто-нибудь из их школы: на одном полотне сам гуру восседает на полутроне, окруженный толпой представителей благодарного человечества, улыбается, глядя на освобожденных им обывателей; на другом — демонический Яша распоряжается воздвижением какого-то светлого храма...
А далее...
И стала в полусонном сознании Бори слагаться картина: он, Боря, произносит громоподобную гневную речь; он, обращаясь ко всему человечеству, взывает к правде; он — кто-то вроде Иоанна Предтечи. То саркастически хохоча, то переходя на патетику, то с неумолимой логичностью рассказывает он о гуру.
О миссии его. О его гениальности. О той свободе, которую он несет человечеству.
И — вспышки блицев. Стрекочущие телекамеры, Звукозаписывающая аппаратура. И тянутся, рвутся к Боре прозревшие репортеры солиднейших заокеанских, европейских и австралийских газет; среди них и прехорошенькие телки мелькают — экзотика!..
Вскоре после путешествия в XVIII столетие со своей СТОА-10 Боря сбежал: уволился. А чтоб не было придирок — нигде не работает, мол,— определился сторожем куда-то на склад: сутки работать, трое суток свободен. Деньги роздал женам. А мысли о породистых телках хотя и мелькали порою, он гнал их безжалостно: скверные это мысли. Стал Боря хранить целомудрие. Не поздно ли? Да нет, прозревать никогда не поздно.
А теперь рисовалась ему картина: панно некое с его триумфальной фигурою в центре. Слышал он о судебных процессах над диссидентами; завистливо фыркал: в школе Ста сорока четырех великих арканов терпеть не могли чьего бы то ни было успеха, а тут был успех, хотя и дорогою ценой доставшийся. Но Боря и восхищался: уж эти, они у-ме-ют. Да, умеют они превратить скамью подсудимых в трибуну, а свою защиту — в обвинение мучителей и тюремщиков. Их слова подхватывают радиостанции всего мира, их цитируют. И они триумфально отбывают в узилище. А что, если?..