Страница 87 из 166
Мы достигли деревни Аванц, находившейся на берегу моря. Здесь была пристань, и отсюда город Ван имел сообщение водным путем с Мушским, Битлисским и другими прибрежными уездами. Деревня Аванц населена исключительно армянами, занимающимися лодочничеством и добыванием морской соли. В деревне до 300 домов; более 70 семей имеют собственные лодки. Занимаются также и земледелием. Виноградники аванцев — лучшие в окрестностях Вана.
В деревне мы встретили мастера Фаноса, беседовавшего с группой крестьян. Он, видимо, ждал нашего приезда.
— Что вы здесь делаете? — спросил его Аслан.
— Приехал долги собирать. Не знаю, как поступить. Привозят ко мне в мастерскую пряжу для окраски, а денег не платят. Вы, г. доктор, приехали, наверное, для исследования местной соли, стало быть, останетесь у нас. Если даже и пожелаете уехать, мы вас не отпустим. Здесь много тяжелых больных; вы должны оказать им помощь. А пока что надо найти вам место для отдыха.
У мастера Фаноса в деревне было, по-видимому, много знакомых. Со всех сторон посыпались предложения. Он повел нас к одному крестьянину, который нуждался в медицинской помощи: у него, как заявил маляр, была в доме тяжело больная.
Дом, куда нас привели, стоял почти на берегу моря; обилие морского воздуха и примыкавший к дому густой тенистый сад делали его весьма удобным помещением в летние дни. Обширный четырехугольный двор был обнесен каменной стеной, вышиной в полтора локтя, настолько низкой, что с улицы нетрудно было перепрыгнуть. Хозяин дома, по-видимому, не боялся ночных грабителей. В стороне, на четырех столбах — открытый навес, называемый «чардах»; под ним валялись старые и новые доски, куски неотесанных бревен и разный строительный материал. На первый взгляд весь дом оставлял впечатление мастерской плотника. За навесом открывалась дверь в маленькую избушку, откуда доносились звуки строгаемого дерева; там работал седовласый заезжий плотник, которого наняли для работы и временно поселили в избушке.
Кругом — ни души; лишь несколько вернувшихся с берега гусей искали убежища от палящих лучей солнца; один из них направился под тень и с гоготом созывал туда своих подруг.
В ожидании прихода хозяина мы разгуливали по двору.
Наконец, появился и хозяин, рослый, плечистый, с крепкими мускулами, с пронизывающим, словно стрелы, взглядом. На нем была рубаха из белого полотна и расшитый голубыми и красными нитками головной убор — «арахчи». Из-под украшенного узорным шитьем ворота рубахи выпукло выставлялась обросшая волосами могучая грудь. Подпоясан он был шелковым кушаком, с которого свисал большой нож. Голубые шальвары, вверху широкие и постепенно суживающиеся книзу, доходили до колен; голени были обнажены, ноги босы; рукава засучены до локтей. По всему было видно, что он пришел с моря. Этот, достойный резца талантливого скульптора, молодец был лодочником и имел на пристани собственную лодку.
Не обратив на нас особого внимания, он подошел к мастеру Фаносу и заговорил с ним. Европейцы, видно, были ему не в диковинку. Затем он подошел к нам и, не поздоровавшись, спросил:
— Чего вы здесь стоите?
Его невежливое до грубости обращение оскорбило меня; Аслан не сказал ни слова.
Вместо нас ответил мастер Фанос:
— Чудак человек! А куда нам идти? Целый час дожидаемся, не видать ни хозяина, ни хозяйки!
— Ну, скажем, они люди чужие! Но ты-то свой человек! Почему не проводил их? Идемте, — обратился он к нам.
Мы поднялись на открытый с одной стороны балкон (эйван), выходивший в сад. С балкона вела дверь во внутренние комнаты. Здесь летом жила вся семья.
— Цовинар, где ты? — крикнул хозяин.
Дверь отворилась, и вошла хорошенькая девочка лет четырнадцати. Из-под головного убора, сплошь усеянного золотыми и серебряными монетами, спускались на плечи распущенные волосы, до половины закрывавшие ее смуглое личико. Девочка оказалась гораздо вежливей отца; отвесив издали поклон гостям, она остановилась в ожидании приказаний отца.
— Принеси коврик, пусть гости присядут, — распорядился отец.
Девочка быстро сбегала за водой, ловким движением расплескала на глиняном полу, разостлала широкую камышовую рогожу, а сверху постлала несколько цветных ковриков.
— Для господина, — сказал отец, указав на Аслана, — принеси миндар[62], он — франг, привык сидеть на мягком, а мы — люди простые, можем и на голом полу.
Девочка опять выбежала, принесла миндар и разостлала в почетном углу.
Аслан уселся.
— А ты чего торчишь, словно аршин проглотил? Садись! — обратился хозяин ко мне и, схватив своей тяжелой, словно из железа выкованной рукой, приплюснул меня к полу. Я не знал, как отнестись к подобной грубой любезности.
Девочка, закрыв руками лицо, со смехом выбежала в другую комнату. Это еще больше взбесило меня… Я принялся про себя бранить мастера Фаноса… Неужели во всей деревне не нашлось более приличного дома?
Я посмотрел на Аслана: на лице ни признака недовольства.
— Цовинар! — крикнул вновь хозяин, — приготовьте им чего-нибудь поесть, должно быть, проголодались в пути.
Он не говорил — гремел!
— Сперва следует дать корму лошадям, — возразил мастер.
— Коли тебе порядки известны, ступай и накорми сам: сено вон там, — указал он на стог. — Сам видишь, что слуг нет дома.
Мастер Фанос вышел дать корму лошадям.
— Престранный народ эти горожане! Привыкли, чтоб за них работали крестьяне, а самим сидеть, сложа руки, — заметил он Аслану.
Нашего гостеприимца звали Берзен-оглы, что означает в переводе — сын грека. По происхождению он был армянин; греком прозвали его за то, что долго жил в Греции и бродил по Балканскому полуострову. Я невольно вспомнил «сумасброда». Между добросердечным, правдолюбивым священником и грубым лодочником разница была лишь в том, что последний показался мне желчным и озлобленным. Возможно, что бродячая жизнь, неудачи и неведомые мне обстоятельства сделали его столь черствым и мрачным. Неужели человек, имеющий дело с морем, смеющимися волнами и лунными ночами, лелеемый сладкой мелодией морского ветерка, может быть таким желчным?
— Вам приходилось бывать в Черногории? — спросил его Аслан.
— Исходил и Черногорию, и Сербию, и Болгарию… Всюду побывал… — ответил он с грустью.
Аслан улыбнулся.
— Что тут удивительного? Куда только не отправляется ванец! Его можно встретить во всех уголках света. Кто-то увидел в Индии хромого ванца и со смехом заметил: «Если хромой ванец добрался до Индии, то здоровый шагнет и за Китай!» Так уж нам на роду написано.
Девочка принялась накрывать на стол. Вероятно, она приходилась дочерью хозяину. Но где же хозяйка? В здешних селах сохранилась простота нравов; женщины не скрываются от гостей, как это принято в городах, они даже разговаривают с посторонними.
Стол был обильнее и богаче обычного крестьянского стола. Видно об этом заранее позаботился мастер Фанос.
После обеда мы тотчас же отправились к морю. Аслан хотел видеть, как добывают соль. Способ добычи весьма прост. На берегу вырыты небольшие ямы; их заполняют морской водой; под лучами солнца вода испаряется, и на дне ямы остаются блестящие соляные кристаллы.
Аслан взял немного этой соли. Крестьяне с любопытством стали расспрашивать, для чего она ему понадобилась. Он объяснил, что соль, употребляемую ими только для приготовления мыла, можно использовать и для многих других надобностей, тогда ванцы будут получать большие доходы. Крестьяне удивились и обрадовались. Я заметил, как эти добрые люди стали с особым почтением относиться к Аслану. Когда крестьянина научишь чему-нибудь, сулящему выгоду, он становится твоим лучшим другом.
Затем мы отправились на пристань. Здесь не было ни одного парусного судна; были только лодки старого и нового типа. Самые старые из них, называемые плотами или сандалиями, походили на первобытные суда, когда человек еще впервые пустился путешествовать по воде. Несколько бревен одинаковой величины и толщины, соединенные друг с другом, образовывали квадрат; квадрат был покрыт деревянным настилом, края ограждены барьером в фут вышиной; по четырем углам квадрата, снизу, были подвязаны надутые воздухом бычьи или воловьи мехи.
62
Миндар — мягкая подстилка.