Страница 80 из 166
— А не существует ли такого лекарства чтоб хоть немного прибавить сил… мощи… — В этом вопросе пашá показал себя настоящим турком. Он пытался представиться развитым, образованным, разрешающим экономические и общественные вопросы, а оказался человеком, одержимым предрассудками. Он требовал эликсира, которым восточные дервиши обольщают властителей страны. Аслан вежливо обошел молчанием его просьбу.
— Мне передали, что ваш сын болен, прикажите проводить меня к нему.
— Ну зачем вам беспокоиться, он сам может придти к нам, — ответил пашá, видимо, не желая, чтоб доктор посетил гарем, где находился больной.
Через несколько минут евнух ввел в зал десятилетнего, довольно слабого с виду, но хорошенького мальчика, одетого в красиво расписанный золотом темно-розовый турецкий костюм. Мальчик страдал перемежающейся лихорадкой. Аслан осмотрел больного, дал несколько советов и обещал прислать лекарств.
Во время беседы с пашóй, затянувшейся довольно долго, Аслан показал себя талантливым дипломатом. Он больше заставлял говорить пашу, чем сам говорил. Он был так привлекателен в обращении, что пашá, казалось мне, влюбился в него. И в самом деле, он заявил, что был бы весьма счастлив иметь при себе такого врача; он создаст для него все удобства, если г. доктор соблаговолит, пока он в городе, поселиться у него во дворце.
Аслан поблагодарил пашу, но отказался; к сожалению, он не может воспользоваться столь лестным предложением его высочества, так как предполагает пробыть в городе лишь несколько дней, но обещает до отъезда ежедневно навещать пашу и лечить как его, так и сына.
— Почему вы так торопитесь, г. доктор?
— Мне необходимо через два месяца быть в Индии. Терять время не могу. В этот город я заехал с целью ознакомиться с местными древностями; отсюда намерен проехать в Мосул, чтоб осмотреть развалины древней Ниневии, оттуда направлюсь в Багдад, чтоб увидеть Вавилон, а затем морем в Индию.
— У нас в Ване много еще неисследованных древностей, и вы вполне правильно поступили, посетив наш город.
— Меня весьма интересуют клинообразные надписи, которыми, если не ошибаюсь, так богат Ван.
— Да, да, вы правы… Я предоставлю вам проводника; он побывает с вами повсюду; надеюсь, вы посетите и цитадель, где так много замечательных надписей.
Аслан завел речь о клинообразных надписях именно с целью осмотреть цитадель, а потому, услышав обещание паши́, выразил ему благодарность, встал и откланялся.
Поднялся с места и пашá, проводил Аслана до дверей и на прощанье осыпал «дорогого» гостя тысячью льстивых комплиментов…
С теми же церемониями и почестями, как и во время приезда, гавазы проводили нас в Айгестан до дома мастера Фаноса. Аслан подарил каждому из них по золотому. Они с благодарностью удалились; Войдя в отведенную нам комнату, Аслан со смехом отбросил в сторону шляпу, удивленно покачал головой, стал посреди комнаты и обратился ко мне:
— Умный народ эти турки… Мастаки… Если б я на самом деле был европейцем и не знал, что за негодяи они, я без сомнения был бы очарован пашóй.
Вошел мастер Фанос и с явным нетерпением спросил о результатах визита. Аслан вкратце рассказал ему обо всем, а затем добавил:
— Если бы вы владели европейскими языками и могли прочитать, что пишут европейские путешественники о турецком народе и турецких чиновниках, вы бы сочли этих путешественников сумасшедшими. По их описаниям, турки добры, трудолюбивы, способны к прогрессу; турецкие служащие и чиновники лестны, великодушны, исполнены прекрасных стремлений, гостеприимны, щедры, — словом, эти изверги наделены всеми лучшими качествами. В чем же причина подобного восхищения? — Представьте себе, что какому-нибудь заурядному европейцу, которого на родине ни во что не ставят, взбрело на ум совершить путешествие по востоку. Его всюду ждет теплый прием, так как он европеец, гражданин той или другой великой державы. Кроме того, у него в запасе много рекомендательных писем от своих консулов или послов. В случае плохого обращения с ним, консул или послы его страны сумеют дать острастку.
На родине подобного субъекта князья и даже простые дворяне по целым часам заставляют ждать в своих прихожих. Но в Азии пред ним открыты двери самых влиятельных лиц: ведь путешественник, и притом европеец, может распространить о них дурную молву, может написать в газетах. И понятно, что его всюду ожидает радушный прием, всяческие удобства, предупредительное отношение. Эти люди ему кажутся добрыми, честными, великодушными, ему неизвестно, что это они убийцы злосчастного Шульца, что теперь они принуждены действовать иначе только лишь под давлением создавшихся условий. Из рассказов радушных хозяев за обедом иностранец черпает все сведения об экономике и социальном состоянии страны и пишет под его диктовку… А обед такой обильный, столько заманчивых превкусных блюд — такого обеда никогда он и не видал. Европеец ошеломлен, потерял голову. Он с жадностью отправляет в свою утробу всевозможные ароматные шербеты или прекрасно приготовленную «пахлаву» и с тем же рвением заносит в записную книжку ложные и вздорные рассказы хозяина. А затем все эти нелепые данные, разумеется, вполне благоприятные для магометан, попадают в прессу и оказывают огромное воздействие на общественное мнение европейцев. Подобный путешественник-европеец, увлекшись пленительной скорлупой, не исследовав ядра, составляет превратное понятие и вводит в заблуждение соотечественников. Предположим даже, что путешественник — человек осмотрительный, беспристрастный, добросовестный и не лишен наблюдательности; но что он может вынести из поспешных и быстрых переездов, обозревая все поверхностно, с птичьего полета, в особенности, когда руководителями являются паши́ или подобные им лица. Чтоб исследовать состояние и жизнь народа, необходимо обратиться к самому народу, а не его правителям.
— Преступники, — продолжал Аслан, — вообще привыкли быть своими адвокатами. Все служащие, начиная с великого визиря и кончая последним заптием[52], все до одного прекрасно сознают свои провинности и. потому у них всегда наготове устный арсенал оправдательных речей. Точно такую же речь произнес сегодня и пашá.
Признать его глупым — нельзя; наоборот, он показался мне довольно умным. Я представился ему, как путешественник-европеец. Сообразно с этим и принял он меня. Он прекрасно знал, какое мнение, какие предубеждения мог иметь европеец; он знал, какие требования предъявляет к нему, как верховному правителю страны, современная культура; он знал, какой беспорядок царит в управляемой им области. Все это ему было известно. И вот свою беседу он свел к тому, чтобы правительству и лично ему самому выйти сухим из воды. Будь я наивным европейцем-путешественником, незнакомым с положением дел, я, конечно, составил бы весьма благоприятное мнение о нем и о его управлении. Люди, подобные пашé, обладают удивительной способностью выставлять себя в выгодном свете и очаровывать людей. Возьмем, к примеру, хотя бы жестоких главарей курдских племен: даже они обладают врожденным даром приводить в восторг наивных европейцев, когда те гостят в их шатрах; ведь путешественник не понимает того, что его потчуют награбленным у сотен несчастных, что хлеб этих разбойников обильно полит кровью их жертв. Беда в том, что правда, настоящая действительность берется под подозрение: в Европе отказываются нам верить, когда мы выступаем с протестом против зверств и насилий. А общественное мнение Европы имеет для нас громадное значение. Правда, мы бы не желали вводить европейцев в заблуждение, как это делают магометане, но мы хотели б, чтоб, наконец, поняли наше положение…
Аслан от природы был человек молчаливый, но когда горячился, он говорил слишком длинно и долго. В такие моменты невозможно было его прервать: он должен был высказаться до конца. Наша аудиенция у паши́ произвела на него слишком неприятное впечатление.
Несмотря на обеденное время, мастер Фанос не прерывал Аслана, он слушал с особенным интересом.
52
Заптий — турецкий жандарм.