Страница 70 из 166
По всему видно было, что Фанос был давно знаком с Асланом и ждал его приезда в эту ночь и знал, откуда приехал Аслан.
— Почему так долго продолжалось твое паломничество? — спросил Фанос Аслана с каким-то особенным, таинственным видом.
— Так… случилось, — ответил Аслан.
— Надеюсь, пресвятая богоматерь исполнила твое желание?..
— Она не обходит своими милостями паломников…
— Весьма рад, — заявил мастер, крутя правый ус; видимо, он был вполне удовлетворен ответом, — Недурно было бы выпить нам по стаканчику водки по случаю твоей удачной поездки.
— Что ж, выпьем; недурно было бы и закусить — мы порядочно проголодались.
— Ну, разумеется, — улыбнулся в ответ мастер Фанос и отправился заказывать ужин.
Аслан растянулся на кушетке, подложив под голову левую руку, и уставился глазами в потолок, бревна которого потемнели от времени и были засижены миллионами мух. Он погрузился в думу.
Задумался и я. Как это ни покажется странным, первым моим желанием по приезде в город было увидеть прославленных ванских котов. «Неужели в этом доме не водится кошек?» — спрашивал я сам себя, и глаза мои блуждали беспокойно по сторонам. Не знаю, какая психологическая тайна кроется в том, что внезапно появляется перед глазами человека предмет его мысли. И вдруг, величаво выступая, в комнату вошла белая, как снег, красавица-кошка с длинной шелковистой шерстью и бархатистыми лапками. Она молчаливо прошлась по комнате, подошла ко мне, нежно прикоснулась кудрявой головкой и пушистым хвостом к моему лицу и направилась к Аслану. Томно мурлыча, она несколько раз плавно прошлась вокруг него и присела. Умное животное, казалось, понимало, кто из нас достоин большего почтения. Аслан принялся ласкать ее милую головку, спину и хвост. Необычное явление вдруг привлекло мое внимание. Чем быстрее Аслан проводил рукой по ее головке и спине, тем чаще ее длинная шерсть издавала особый треск и испускала снопы огненной пыли.
— Что это такое? — спросил я.
— Искры… — ответил он и стал объяснять мне, что искры получаются от трения.
Никто из обитателей дома, кроме кошки, нс показался. Женщины, по обычаю этих мест, избегают показываться посторонним мужчинам, а дети, очевидно, спали — детских голосов не было слышно.
Айгестан поистине заслужил данное ему название.[30] Это — одно из красивейших предместий города, покрытое густолиственными садами; по обеим сторонам широких улиц, под сенью ив и тополей, протекают ручьи. С улиц не видно домов, не видно и окон — стоит сплошная стена, в которой пробита лишь одна дверь. Эта дверь ведет в дом, обращенный своими окнами в сад или цветник. Каждый дом стоит особняком и живет особой замкнутой жизнью. Такого типа был и дом мастера Фаноса.
Отведенная нам во втором этаже довольно уютная комната предназначалась, по-видимому, только для гостей. Сюда были снесены имевшиеся в доме красивые предметы домашнего обихода. На подоконниках — разновидная китайская и персидская утварь, оставшаяся с незапамятных времен и вышедшая из употребления: медные чаши, большие круглые подносы, тарелки, подсвечники, — все прекрасной художественной работы. Бросалось в глаза множество наргиле[31] и чибухов[32] с предлинными мундштуками из жасмина или ширазской вишни. Очевидно, здесь было в обычае иметь в доме столько чибухов и наргиле, сколько предполагалось гостей. По стенам развешены были всевозможные принадлежности военного обихода, начиная с допотопных железных секир, щитов, шлемов и броней вплоть до современных копий, карабинов, пистолетов и ружей; рядом — разнообразные местные музыкальные инструменты: саз, сантур, чонгур[33], свирель, бубен, барабан и др. Вероятно, хозяин дома умел играть на них; быть может, они предназначались и для гостей. Все это убранство дополняли несколько картин, как мне показалось, старинных мастеров. Кого изображали они — я так и не мог понять; судя по облачению и доспехам, это были цари и князья. Повсюду — букеты из засохших цветов: среди них выделялся бессмертник; цветы гор Васпуракана, и увянув, сохраняют свою красоту. Все говорило о том, что мастер Фанос был не только хорошим ремесленником, он обладал развитым вкусом, знал толк в редкостных вещах. Выбеленные известью стены были расписаны в персидском вкусе. На одной стене изображена была охота на тигра: юноша на слоне с длинным копьем в руке борется со страшным тигром; собаки окружили его, но ни одна не смеет подойти; зверь когтями впился в могучий хобот слона, а юноша вонзил копье хищнику в бок. Вот — церемония «салама»[34]. Какой-то восточный царь, усыпанный сверкающими драгоценными каменьями, торжественно восседает на троне; пред ним склонились сотни голов; подле трона — придворный оратор, с высоко поднятой рукой, восхваляет милости царя и несодеянные им подвиги. Далее изображен одряхлевший мусульманин — эфенди[35]. Склонясь на бархатные «мутакá»[36], разлегся он на мягком ковре; во рту у него еле дымится змеевидная трубка наргиле; две юные девушки нежно проводят ладонями по его вытянутым ногам; третья обвевает его старческое лицо опахалом из пальмовых ветвей. Вот — четыре чернокожих раба. Полунагие, босые, они несут на плечах роскошные носилки, на которых восседает их господин в златотканных одеждах. Две последние картины в особенности привлекли мое внимание.
Мне приходилось встречать в домах зажиточных персидских армян разукрашенные картинами комнаты; но те картины, обыкновенно, бывали бессодержательны: цветы, плоды на тарелках, сады или красивые женские лица. Но здесь, в гостиной мастера Фаноса, картины имели определенный смысл, словно были написаны по специальному заказу…
Пол комнаты не имел дощатого настила, но зато был покрыт камышовыми подстилками, а поверх устлан прекрасными персидскими коврами — изделие местного кустарного промысла. У стен были сложены свернутые постели. Судя по их количеству, можно было заключить, какой заботливостью окружал Фанос своих гостей и насколько он был подготовлен к их приему; а гостям в его доме не было переводу. Ни у кого из жителей Вана мне не случалось встречать европейской мебели. Здесь я увидел письменный стол и несколько стульев, хотя ими никто не пользовался. Под окнами комнаты выступал балкончик, осененный грушевыми и абрикосовыми деревьями; подымавшаяся от земли виноградная лоза, обвивая столбы, придавала балкону вид беседки.
В комнате стоял спертый воздух. Я вышел на балкон, взглянул на сад. Деревья были погружены в вечерний мрак, ни один лист не шевелился. Кругом было тихо; лишь неугомонный сверчок где-то поблизости тянул свою однообразную заунывную песенку.
Внизу во дворе горел огонь. Вокруг огня суетились почти все члены семьи Фаноса — готовили для нас ужин. Летней порой айгестанцы стряпают, едят и спят под открытым небом. С балкона было видно, как соседи на плоских кровлях совершали вечернюю трапезу. Стол освещала своеобразная восточная деревянная лампа, подобие высокой клетки, внутри которой горел огонь; поверх лампы был надет белый колпак из тонкого полотна для защиты огня от ветра.
В Ване царили те же обычаи, что и в наших краях. Ужинали на кровлях. За столом сидели только мужчины, женщины прислуживали им и садились кушать лишь тогда, когда мужчины кончали еду; девушки тут же готовили постели, а рядом матери баюкали младенцев. Как приятна жизнь на кровле под открытым небом, сколько незабываемых воспоминаний связано с ней!.. Глядишь вверх — над тобой усеянное звездами небо, вокруг — беспредельная ширь, льются ароматы цветов…
С кровель неслись звуки песен… Пели главным образом духовные песни. У ванцев мало светских песен, да и те весьма грустны и заунывны. Это признак безнадежного самоувеселения, — когда человек, лишенный светских удовольствий и их радостей, стремится к духовному, к небу. Кое-где играли на чонгуре. Звуки песен отдавались в безмолвии ночи, словно горькие стенания наболевшей души; даже застольная песня ванца смочена слезами…
30
Айгестан (арм.) переводится как «край садов». — прим. Гриня
31
Наргиле — то же, что кальян — восточный курительный прибор.
32
Чибух — трубка для курения.
33
Струнные азиатские музыкальные инструменты.
34
Салам — приветствие у турок
35
Эфенди — турецкое слово, соответствующее русскому «господин».
36
Мутакá — продолговатая подушка для дивана.