Страница 143 из 166
Это ужасное проклятие святого Якова было вторым после проклятия артамедских девушек-пересмешниц. После этого он проклял еще село Пшаванс[138], где доселе не произрастает ничего, кроме терния… Но незлобивый народ, желая увековечить память патриарха — любителя проклятий, построил на склонах горы Капут-Кох храм его имени, которому ревностно поклоняется доселе. Мы проехали мимо.
Начиная с села Нор-Гюх, которое в настоящее время является местопребыванием каймакама, до самой пристани Датван, по всему побережью расположено множество монастырей, заселенных и безлюдных. Они очаровывают своим живописным местоположением. Вот некоторые из них.
Заброшенный ныне монастырь святой Богородицы, построенный царем Гагиком Арцруни, в нем некогда пребывало до 300 иноков. Монастырь святого Саака, расположенный недалеко от деревни Гандзак, излечивающий больных глазами. Монастырь святого Фомы, расположенный на склонах горы Капут-Кох, обращенных к морю; в нем хранится левая десница апостола Фомы. Монастырь св. Георгия, близ деревни Гомс, в котором хранится голова святого Георгия. Монастырь святого Предтечи, близ деревни Сорп, и монастырь Гиздибузда, недалеко от села Тух.
Какое же имеют влияние эти монастыри на население окрестных сел?
Мы проезжали мимо большой деревни, населенной армянами. Вдруг из-за холмов, раздались беспорядочные детские крики: «Убежал!.. Ловите!..» Крики стали усиливаться. Мы подумали, что волк подошел близко к стаду, но оказалось иное.
Кто-то бежал по ущелью, а маленькие пастушата швыряли в него камнями. Не имея возможности спрятаться, преследуемый возложил всю надежду на быстрые ноги свои. Мы подумали, что его травят за кражу ягненка. Джаллад помчался вперед. При виде его ребята успокоились, бежавший остановился. Казалось, богом была ниспослана ему помощь.
Это был человек небольшого роста в полуеврейской, полуазиатской одежде с длинной палкой в руке. Сбоку у него висела большая кожаная сумка. По его смуглому лицу, узким блестящим глазам и курчавой бороде можно было принять его за торговца-еврея, бродячего знахаря или же цыгана-гадальщика.
Мы остановились. Пастушата спустились с холмов с длинными пастушескими посохами, с камнями в руках и окружили его. Он снисходительно смотрел на мальчиков, губы его шептали что-то. Было ли это равнодушие мученика или же недоумение оскорбленного человека?
Новоявленный Стефанос-первомученик[139] находился среди своих мучителей!..
— Он неверующий, — сказал один из мальчиков.
— Не постится, — прибавил другой.
— Бесовские книги продает, — вмешался третий.
— Не прикладывается к руке нашего батюшки, — заметил четвертый.
— В нашу церковь не ходит, — пояснил пятый.
— Не крестится, — подтвердил шестой.
Так они стали перечислять все прегрешения обвиняемого.
— Какое вам до этого дело, проказники! — смеясь прервал их Аслан.
— Он неверующий, — повторили хором маленькие ревнители религии.
— Неделю тому назад в нашей деревне его избили, как собаку, теперь опять явился, не стесняется! — Один пастушонок приблизил конец своей длинной палки к его носу и, сильно ударив, спросил:
— Что ты молчишь, язык проглотил, что ли? Неправду мы говорим?
Ничего не ответил он, только молитвенно возвел глаза к небу.
С большим трудом удалось нам убедить преследователей, что «неверующий» никогда ногой не ступит в их деревню и не будет продавать «бесовских» книг. Они разошлись, говоря:
— Посмей еще раз появиться у нас! Цел не уйдешь… — и указали на свои пастушеские посошки.
Мы забрали его с собой и удалились. Оказалось, что он распространяет среди крестьян священные книги…
Вечерело, когда мы приехали в какое-то незнакомое селение. Продавец книг нам сказал, что мы можем найти пристанище у его знакомого. Мы направились туда.
— Вот и дом «брата» Татоса! — сказал он. На пороге показался хозяин дома.
— Брат Татос, я привел к тебе гостей, — заявил продавец священных книг.
— Честь и место! — ответил брат Татос и подошел поздороваться с нами.
Мы вошли в комнату и сели на разостланный для нас толстый войлок. Продавец священных книг отложил набитую книгами сумку, сел возле нас и стал распускать изорванные лапти.
Его звали «джин» Давид, что означало дьявол Давид. Наружность ли была причиной этого прозвища или что-либо другое — неизвестно; одно несомненно, что внешность его как нельзя лучше соответствовала прозвищу.
Наш хозяин «брат» Татос был высокий, худой, сутулый человек с проседью в бороде. Спину Татоса, очевидно, согнуло его ремесло — он был трепальщик шерсти. Его туловище, с течением времени, приняло форму трепальной дуги. Крестьянки приносили ему овечью шерсть, он трепал ее и в виде вознаграждения получал свою долю шерсти. Женщины уносили готовую шерсть, пряли и ткали шерстяные материи. За последнее время доходы уменьшились: распространились слухи, что он также «неверующий». Крестьяне перестали ездить к нему.
Приготовив все, что нужно было для гостей, брат Татос вернулся к нам. Вновь поздоровавшись, он начал обычные вопросы: откуда мы родом, где были, куда едем и т. п. Когда он говорил, голос его был еле слышен, он закрывал оба глаза, а руки молитвенно складывал на животе. Эту привычку, очевидно, он усвоил в молитвенном доме. Когда он узнал, что мы едем из монастыря Ахтамар, на лице его отразилось соболезнование. Он не сказал ни слова, но безмолвные уста его как бы шептали; «Господи, помилуй заблудших овец твоих!..».
Продавец священных книг рассказал брату Татосу, что с ним случилось по дороге.
Тот опечалился еще больше и, глубоко вздохнув, сказал:
— Мученичество — удел всех проповедников слóва господня!
Ясно было, что мы находимся в доме армян-протестантов.
Джаллад, редко принимавший участие в разговоре, обратился к преследуемому:
— Вы только книги распространяете?
— Нет, при удобном случае я проповедую слово господне, или же читаю крестьянам евангелие, — смиренно ответил он.
— Много находите слушателей?
— В тех местах немного, священники возбуждают народ против нас. Вы сами видели, что вытворяют дети, посудите сами, каковы же их отцы!
— Насколько мне известно, нередко вы сами подаете повод для такого обращения.
— Какой повод?
— Армян-григориан вы называете язычниками, оскверняете их святыни; в дни великого поста вы не только едите скоромное, но свои усы и бороду обмазываете остатками съеденных молочных продуктов с целью раздразнить их. Ведь распространяемое вами евангелие строго воспрещает подобные демонстрации, предписывает не огорчать брата своего.
— Они не братья нам.
— Если вы их не будете считать своими братьями, навлечете на себя еще больше гонений. Неужели вы не детища одного и того же отца, неужели вы не сыны одного народа?
Вступил в разговор брат Татос. Он закрыл глаза и протянул правую руку в сторону продавца книг, как бы прося разрешения говорить.
— Братьями мы называем лишь христиан-евангелистов, к какой бы нации они ни принадлежали, а язычники не братья нам, будь они рождены даже нашей матерью.
Аслан тихо встал и вышел в сад. Там он сел на траву возле ручья. Я последовал за ним.
— Принеси, пожалуйста, мне пальто, — сказал он упавшим голосом.
Он завернулся в пальто и лег на траву.
— Спать хочешь? — спросил я.
— Я чувствую отвращение к этим людям. Если б я знал, что они протестанты, ни за что не переступил бы порога их дома. Они никак не могут обойтись без религиозных споров.
Он подложил руку под голову и умолк. Я был уверен, что он не уснет, его будет терзать мысль, что брат отрекается от родного брата.
Я вернулся в дом. Спор продолжался. Никогда не приходилось мне видеть Джаллада столь разгоряченным.
Кто-то лежал в комнате на рогоже и храпел. От громкого разговора он проснулся, приподнял голову и спросонья посмотрел на нас.
138
Пшаванс — село, заросшее тернием. Пуша — терние, шип, колючее растение
139
Стефанос-первомученник, согласно легенде, был побит камнями.