Страница 101 из 166
Особенно привлекала мое внимание группа посетителей, сидевших в темных и глухих уголках; их звали «тириаками»[75]. Поджав под себя ноги, с опущенными головами, крепко зажав во рту трубки наргиле, с полузакрытыми глазами, они пребывают в каком-то сонном оцепенении; и лишь подымающиеся время от времени из их уст клубы дыма подтверждают, что они не спят. Еще спозаранку уходят они из дому и забираются в кофейню: здесь умываются, причесываются и совершают утреннюю молитву. Здесь же и приходят в себя после вчерашнего похмелья. Слуги хорошо знакомы с их привычками, они с готовностью выполняют все прихоти этих жалких существ. Целыми днями сидят неподвижно, возбуждают мозг черным кофе, табачным дымом и крошечными пилюлями опиума. Они похожи на идиотов: глаза их неподвижны и холодны, как стекло, руки дрожат.
Рядом с этими одержимыми сидит миссионерский агент, распространитель света евангельского учения; он раскрыл библию и ведет беседу на религиозные темы. Их окружили любопытные, слышатся пререкания и ругань.
Теперь мое внимание привлекли трое посетителей, сидевших за круглым столом за бутылкой водки. Один из них был молодой человек среднего роста, по одежде его можно было принять за багдадского или мосульского армянина. На нем была длинная аба[76] с черными и белыми полосами, какие носят паломники Гиджаса; арабский тюрбан[77] с кисточками на концах закрывал его плечи, а лоб, брови и даже глаза едва виднелись из-под шелковой пестрой повязки, которой была обернута голова. Я тотчас же понял, что это тот самый купец из Мосула, с которым хотел повидаться Аслан. Двое его собеседников показались мне более странными, благодаря изношенному полуевропейскому, полуазиатскому костюму. Верно, они долго бродили по странам, где носят узкие брюки, широкополые шляпы и сюртуки; вернувшись в Азию, они сохранили от европейского костюма лишь жалкие отрепья.
— Кто этот молодой человек? — спросил я дядю Тсоса, указав на мосульца.
— Ходжа Торос, торговец кожами, — пояснил он.
— А двое других?
— Не знаю, не здешние.
Дядя Теос ушел. Я стал всматриваться в торговца кожами. В кофейне было невыносимо жарко, поэтому он откинул назад разноцветную арабскую повязку и наполовину обнажил свой лоб. Черты его лица и цвет кожи ничуть не напоминали жителя знойной Месопотамии, а его проворные раскосые глаза показались мне как будто знакомыми. Он был поглощен разговором с приятелями и не обращал на меня внимания, быть может, показывал вид, будто не замечает. Я подошел к нему сзади и осторожно положил руку на плечо. Он посмотрел на меня и глазами подал мне знак. Я смутился.
— Прошу, присядьте, — заговорил он, чтобы вывести меня из неловкого положения, — видно, вы также из чужих краев. Чужестранцы легко сходятся между собою. В нашей бутылке, кажется, осталось несколько финджанов водки, — он взял со стола бутылку, взболтал ее, чтоб удостовериться в правдивости своих слов.
Мог ли я предположить, что здесь, среди этой разношерстной публики встречу под видом мосульского торговца кожами нашего товарища Саго! Как шло ему имя — Ходжа Торос, как подходил ему арабский костюм, полнозвучный грудной голос, серьезный разговор с незнакомцами!
Я настолько привык к его шуткам, к его язвительной иронии и легким остротам, что достаточно было мне посмотреть на него — и я не мог удерживаться от смеха. Теперь же он настолько преобразился, настолько необычны были его манеры, что я замолк и скромно уселся перед ним.
Он спросил меня, кто я, откуда, по какому делу приехал в Ван, затем наполнил водкой финджан и поставил предо мной.
— Я водки не пью.
— Тогда закажем для вас вина! — и приказал слуге принести бутылку вина.
Саго познакомил меня со своими собеседниками. Эти бедные юноши оказались членами вовсе небогатого, но морально стойкого общества, которое направило их в Харберд, Сгерд и Дерсим для распространения родного языка среди армян, говорящих по-курдски, и для обучения их армянской грамоте. Общество было организовано в Константинополе с единственной целью распространения грамотности среди армян. Несмотря на столь скромную и безвредную цель, члены его подвергались гонениям со стороны местных протестантских организаций, а правительство преследовало их, как бунтовщиков, сеющих среди населения вредные мысли. И вот молодые люди принуждены были покинуть место работы; они приехали в Ван без гроша в кармане и теперь собрались ехать обратно в Константинополь.
— Посмотрите на этого господина, — продолжал один из них прерванный разговор, указывая рукой на агента иноземного миссионера — распространителя евангельского учения, который продолжал религиозный спор с посетителями кофейни. — Я уверен, что сей негодяй не имеет никакого образования, ни развития и, как человек, настолько низок, что продался миссионерам. Он настолько дешево ценит труд, что за сто курушей (6 рублей) в месяц ежедневно ходит по кофейням, цирюльням, баням, словом, бывает всюду, где собирается народ без дела, и вступает с ними в спор. У него нет собственных взглядов и убеждений, он как адвокат защищает дело, за которое ему платят. Национальные идеалы, бедственное положение народа, родная история, отчизна, — все это его не интересует, все это для него пустой звук. Он знает, что соблюдение постов, покаяние в грехах пред священником, поклонение иконам не спасут душу от греха, и он готов бесконечно спорить об этом. Пройдите по всей Малой Азии и вы повсюду встретите подобных болтунов. Конечно, излишне говорить об их школах, молельнях, об их проповедниках, которые не слишком отличаются от этих невежественных стокурушóвых просветителей.
Саго слушал со вниманием. Меня также заинтересовал этот озлобленный юноша; его, по-видимому, возмущали не столько иноземные проповедники, сколько их ретивые пустоголовые армянские клевреты, ставшие орудием в их руках.
— Я не защитник религии и национальной церкви, но повторяю, что подобные субъекты опаснее курдов и турок. Курд и турок отнимают у армян плоды их трудов, но эту потерю возможно возместить трудом же. Но проповедники, эти духовные поработители, именем евангелия убивают в народе народность, — а этого уже не восстановишь.
— Как так? — спросил Саго, наливая мне вина, а нашим собеседникам — водки.
— А вот как, — ответил юноша, закуривая походную трубку и выпуская клубы легкого дыма сквозь дрожавшие губы, недавно начавшие окаймляться легким черным пушком.
— Возьмем, к примеру, те страны, где мы работали и откуда нас изгнали. Тамошние армяне совершенно позабыли родной язык, утеряли национальные особенности; они говорят по-курдски, завели у себя курдские обычаи. Их с трудом отличишь от курдов. Сохранился лишь один сустав, связывающий их со всем национальным организмом и напоминающий им о том, что они армяне — это армянская церковь. Если они оторвутся и от церкви, чем они будут связаны с армянским народом?
— Ничем, — ответил Саго, и в его тоне почувствовалось желание поскорей услышать заключительные слова юноши.
— Вот какой вред приносят протестантские проповедники, вот чем убивают народность, — продолжал он слегка горячась, — отрывая армянина от церкви, его превращают в курда-протестанта!
— Что же тут удивительного? — спросил Саго, глядя в упор па юношу. — Вы сейчас сказали, что местные армяне забыли родной язык, говорят и живут, как курды, потеряли национальные особенности. На каком же основании вы считаете их армянами? Лишь потому, что они признают армянскую церковь? В этом именно и кроется ошибка, которая привела вас к неправильному выводу. С тех пор, как они перестают говорить по-армянски, они перестают также быть армянами, становятся курдами-григорианами. Ясно, удалившись из лона армянской церкви и вступив в протестантскую, они станут курдами-протестантами, а если уйдут из протестантской церкви и примут, примерно, буддизм, они будут курдами-буддистами.
75
Тириаки — здесь — курильщик опиума. — прим. Гриня
76
Аба — мужская верхняя одежда восточных народов.
77
Тюрбан — мужской головной убор восточных народов из большого куска легкой материи, обмотанной несколько раз вокруг фески.