Страница 70 из 85
Я ненавижу его. Действительно ненавижу. Почему он говорит умные вещи, когда мне нужно, чтобы он был глупым?
Думаю, Колин знает, что это как-то меня заденет.
Я готова поспорить, что Аарон рассказал ему всё о мечтах, которые у меня были. Не может быть, чтобы он знал так много из той малой информации, которую я ему рассказывала. С другой стороны, Колин умнее, чем кажется, и он точно знает, каково кататься по льду.
Будь он проклят. Он даже не остается, чтобы я накричала на него. Нет, Колин убегает, приближаясь на коньках прямо к своей сестре.
Та же самая девушка, которая возненавидела бы себя прямо сейчас, если бы узнала, что её взрослое «я» положило конец своим мечтам.
Он прав.
Меня бесит, что он не ошибается. Если бы мне было десять и мне бы сказали, что я брошу кататься на коньках в девятнадцать лет и никогда больше не начну… Я бы закатила истерику. Никогда бы я не поверила в это ни на секунду.
Катание на коньках было моей жизнью. Это было то, что вдохнуло воздух в мои лёгкие, что позволило мне забыть боль, позволило мне забыть, что моя семья больше не единое целое. Это сделало бы меня счастливой, заставило бы меня улыбаться, смеяться.
Помимо того, что катание на коньках пробудило во мне соревновательную сторону, оно научило меня избавляться от разочарования. Возможно, мой тренер вызвал большую часть разочарования, подталкивая меня, но сейчас это не имеет значения.
Я стою прямо перед льдом. Всего один крошечный шаг, и я буду на нём. Я чувствовала, как мои ноги скользят, лезвия моих коньков скользили по льду в плавном движении.
Можно ли забыть, как делать то, что ты когда-то любил делать?
Что если я забыла как кататься?
Это маловероятно, верно? Мои мышцы должны помнить, как это делать. Они должны. Это всё, что у меня осталось.
Эйра смеётся, заставляя меня поднять голову, мои глаза следят за Колином и Эйрой, когда он тянет её за собой, так легко катаясь по льду.
Она кричит что-то на испанском, смеясь. И когда за этим следует кашель, Колин немедленно останавливается и поворачивается к ней, кладёт руки ей на плечи, изучая её лицо.
Я все ещё не понимаю, к чему всё это, но я больше не думаю, что это просто грипп. Это должно быть что-то большее, иначе ни Колин, ни их мать не реагировали бы так. Родители и братья обычно так не беспокоятся о катании на коньках, если только за всем этим нет серьёзной причины.
Как бы мне ни хотелось знать настоящую причину, я не буду настаивать на том, чтобы Колин сказал мне. Если он захочет, чтобы я знала об этом, то он просветит меня.
Затем слова Колина всплыли в моей голове — «Сделай её счастливой, в последний раз».
С Эйрой серьёзно что-то не так, а я здесь ною о том, что моя страсть, возможно, больше не является моей страстью.
Даже если нет, что мне терять? Ничего. И это, несомненно, сделало бы меня ещё более счастливой, зная, что я умерла и сделала то, что я любила, по крайней мере, в последний раз перед своей смертью.
Сделав глубокий вдох и крепко сжав руки, я осторожно поставил одну ногу на скользкий лёд. Моё дыхание прерывистое, сердце колотится так, словно я пробежала целый марафон. Я чувствую, как дрожь охватила меня, и я чувствую это каждой клеточкой своего тела.
Я знаю, что не стоит наступать на лёд, не сделав небольшой толчок перед остановкой, но я не могу ничего поделать. Мне нужно делать это медленно, игнорируя то, что я могу упасть прямо сейчас.
Делая ещё один глубокий вдох и выдыхая его, как только он пробыл в моих лёгких достаточно долго, мой мозг отключается, мышечная память активируется сама собой. И прежде чем я успеваю это осознать, моя левая нога — та, которая не стоит на льду, — отталкивает меня от твёрдой, не скользкой почвы, заставляя обе мои ступни скользить по льду.
Я не спотыкаюсь, не падаю. Я просто скольжу по льду. Но я не двигаюсь, просто позволяю этому одному толчку, который сделал мой организм, не понимая, как остановиться, вести меня.
И когда я останавливаюсь, мои глаза медленно открываются, дыхание все ещё шаткое, все ещё слабое.
Я не чувствую на себе взгляда Колина, но он, должно быть, заметил, что я ступила на лёд. Я рада, что он знает, что лучше не подходить ко мне и не делать замечаний. Он всегда знает, как лучше по каким-то неизвестным мне причинам.
Когда чувство, что я снова на льду, наконец-то поселяется во мне, это похоже на восход солнца, который я наблюдала с Колином в первый день — или, скорее, на второй.
Что-то внутри меня поднимается, сияет и переливается, принося тепло в моё сердце так, как это удавалось только Колину. Это такое тепло, которое кричит о комфорте, страсти, любви. Такое ощущение, что моё тело знает, что я должна делать, где я должна быть: на льду.
Ощущение чего-то недостающего, которое я испытывала в своём сердце всего несколько мгновений назад, полностью исчезло. Я знаю, что скучала по катанию на коньках. С тех пор как я отказалась от этого, я знала, что буду скучать по этому больше всего на свете. И теперь, когда я возвращаюсь к этому, я понимаю, как сильно я на самом деле скучала.
Мне интересно, как я вообще могла подумать, что отказ от того, что я люблю, заставит меня пережить тёмные времена?
Как могло моё тело, мой собственный разум предать меня подобным образом?
Как мои собственные мысли могли сказать мне, что я больше не хочу этого? Что я больше не хочу кататься на коньках, не хочу преследовать свои мечты, хотя очевидно, что это всё ещё часть меня?
Как мог мой собственный разум предать меня, когда всё, что я когда — либо делала, — это слушала и действовала в его пользу? Я никогда не делала того, чего от меня не требовала моя голова.
Мы долго катались на коньках, пока мой мозг не перестал работать.
Моё сердце продолжало кричать мне вернуться, надеть коньки и заниматься тем, что я люблю, но мой мозг приглушил эти крики, заставив меня думать, что я этого не хочу.
Когда я перестала прислушиваться к тому, что хочет моё сердце? Когда я позволила ужасным мыслям, болезни встать между мной и моей страстью?
Я знаю, что это ненадолго. Я знаю, что к тому времени, когда наступит завтра, чёрт возьми, может быть, даже через час, моя депрессия снова овладеет мной. Это снова разорвёт меня на куски. Как всегда уничтожит меня.
Но до тех пор… Я должна придать этому времени смысл.
С улыбкой на лице я позволяю себе кататься на коньках, кататься так, как будто я ни разу не останавливалась. Как будто я не превратила свои мечты в лёд и не позволила им сгнить вместе с моей волей к жизни.
Это становится ещё более волшебным, когда я вспоминаю, что когда-то была фигуристкой, умела превосходно выполнять прыжки и вращения. Я не совсем уверена, что всё ещё могу справиться с ними, особенно без какой-либо разминки, но я могу попробовать.
Конечно, я была бы не я, если бы выбрала самый лёгкий прыжок, который знаю, или просто подпрыгнула бы и посмотрела на то, что справлюсь ли я с этим или нет. Нет, вместо этого я решаю сделать Лутц (Прим. пер.: прыжок в фигурном катании). Катание задом наперёд всегда было моим любимым занятием — он более захватывающий, по крайней мере, для меня.
Как будто Лутц не является одним из самых сложных прыжков для многих фигуристов, и всё же я решаю использовать его для своего первого прыжка спустя много лет.
В лучшем случае я сломаю себе несколько костей.
Я делаю то, что от меня требуется: выполняю длинное скольжение по длинной дуге прямо в угол катка, делая всё, чтобы приготовиться взмыть в воздух. Я никогда не была из тех, кто выбирает лёгкий путь, если не считать мой план покончить с собой через пару дней, так что это контрпропаганда. Я имею в виду, в противном случае это было бы скорее Флип (Прим. пер.: прыжок в фигурном катании), а не Лутц, в любом случае.
Прыжок на самом деле получился лучше, чем я ожидала. Я думала, что в итоге у меня будут сломаны кости, но я приземляюсь довольно благополучно, может быть, немного шатко, и определённо не так профессионально, как раньше, но, чёрт возьми, это приятно.