Страница 5 из 9
-- А как она сказала про Анисью при очной ставке?-- спрашивал я, стараясь распутаться в собственном недоразумении.
-- Да ничего не сказала, а только посмотрела с сожалением,-- обяснял Василий Васильевич.-- Дескать, нестоящая ты бабенка, коли на успела концы схоронить... Не стоило рук марать. А главное, очень уж дешево все... Тридцать копеек, трубка холста и яйца.
Действительно, очень уж дешево, и это -- вторая, запутывавшая дело, сторона. Отрава знала, что дает и чем сама рискует, а итти за тридцать копеек в каторгу -- прямой нерасчет. Вообще Отрава являлась некоторою загадкой и невольно подавляла своею самоуверенностью.
-- В прежния времена с этими дамами проще обращались,-- заметил становой.-- Конечно, с какой стати она будет говорить на свою голову, а прежде прописали бы ей такую баню... да-с. Оно, конечно, грубое средство и с женщиной даже жестокое, но, согласитесь сами, как же быть?.. Нужно хоть чем-нибудь гарантировать неприкосновенность личности.
-- Вы, друг мой, ошибаетесь,-- спорил доктор Атридов, примыкавший всегда к большинству.-- Это называется выколачивать истину, а мы живем, слава Богу, не в такое время... Да, друг мой.
IV.
Вечером у попа все засели "повинтить" -- обыкновенное времяпрепровождение засидевшагося провинциальнаго человека. Спускались прекрасныя летния сумерки. По улице устало пробрело стадо коров. Блеяли овцы, азартно лаяли собаки, гоготали гуси,-- вообще Шатуново переживало тот оживленный момент, за которым так быстро наступает мертвая деревенская тишина. В открытом окне несколько раз появлялась и исчезала голова Вахрушки. Я вышел за ворота, чтобы подышать свежим воздухом. Вечерняя заря ярко алела над озером, которое горело розовым огнем. Из далекаго конца, где сошлись стеной камыши, уже потянуло ночною сыростью, и в воздухе, как дым, плавали первыя пленки тумана.
Постояв за воротами, я без всякой цели побрел вдоль улицы. Кое-где в избах зажигались огни, бабы встречали возвращавшуюся с поля скотину, деревенская детвора пугливо стихала при виде незнакомаго городского человека. Русская засыпающая деревня имеет всегда такой грустный вид, и невольно сравниваешь ее с городом, где именно в это время закипает какая-то лихорадочная жизнь. Контраст полный... На дороге меня догнал Вахрушка, слонявшийся по деревне без всякаго дела,-- итти в свою избушку ему решительно было не за чем.
-- А я таки-сбегал в волостное,-- докладывал он, шмыгая ногами на ходу.-- Поглядел на Отраву... Ну, и язва только, телячья голова!.. Сидит, как сова в тенете.
Вахрушка удушливо засмеялся, довольный сравнением.
-- А что ей будет, значит, Отраве?-- спрашивал Вахрушка, забегая бочком вперед.-- На окружной суд пойдет?
-- На окружной.
-- Оправдают, телячья голова!-- самоуверенно проговорил Вахрушка и сделал отчаянный жесть рукой.-- Известно, господа будут судить... В прежния времена за это за самое на эшафоте бы взбодрили первое дело, а потом в каторгу, да!.. А нынче какое обращение: "Анна Парѳеновна, признаёте себя виновной?" -- "Никак нет, вашескородие, а даже совсем напротив". Ну, господа и скажут: "покорно благодарим". Какой это суд? По-настоящему-то Отраву на ремни надо разрезать...
Около ворот и на завалинках попадались кучки мужиков, тихо разговаривавших между собой, вероятно, о той же Отраве, как и мы с Вахрушкой. Наше появление заставляло их смолкать. В темноте едва можно было различить бородатыя, серьезныя лица. Кое-кто снимал шапки, вероятно, принимая меня за лицо, сопричастное к следствию.
-- А в волостном писарь Антоныч с фельдшером в шашки жарят,-- проговорил Вахрушка, когда мы поровнялись с двухэтажною избой.-- Верно... К попу Илье им теперь не рука итти, потому тоже чувствуют свое начальство, вот и прахтикуют между собой. А какое начальство хоть тот же Василь Василич... Ей-Богу!.. Лонись {Лонись -- в прошлом году.} мы с ним за косачами по первому снежку ездили,-- самый что ни на есть простой человек, телячья голова. Рядком с ним едем в пошевнях и раздабариваем... Разве такое начальство должно быть?
-- А какое по-твоему?
-- По-моему-то?.. По-моему, настоящее начальство, когда от страху человек всякаго ума решается... Врасплох-то его и бери, а то одумается, так из него правды, топором не вырубишь. Ту же Отраву взять: нисколешенько она Василь-Василича не испугалась, а даже еще разговаривает с им...
Мы зашли в волость. Мне нужно было увидать писаря Антоныча. Это был типичный представитель зауральскаго писаря: седенький, обстоятельный, с неторопливой речью; одевался он всегда в черные суконные сюртуки и носил "трахмальныя" манишки. Фельдшер Герасимов был бедный, попивавший господин, насквозь пропитанный специфическим аптечным ароматом. Если Антоныч держал себя независимо, то фельдшер испытывал какой-то прирожденный страх перед каждою форменною пуговицей и постоянно трепетал.
По скрипучей, покосившейся лестнице мы поднялись во второй этаж. В передней мирно дремал на лавочке старик-сторож, заменявший при волости чиновника особых поручений. В присутствии горела на столе спальная свеча и слабо освещала две головы, безмолвно наклонившияся над доской с шашками.
-- Ходу?-- спрашивал фельдшер, видимо припиравший противника к стене.-- Как ни ворочай, все одна нога короче...
-- Гусей по осени считают,-- отвечал Антоныч, сдерживая игровую злость.-- Подожди, когда другие похвалят... Ах, это вы?.. Милости просим, садитесь.
Воспользовавшись случаем, Антоныч перемешал шашки, что возмутило фельдшера до глубины души. Он только прошептал: "Хлизда".
-- Завернули полюбопытствовать насчет содержимой?-- галантно обратился Антоныч ко мне, не обращая внимания на "движение" партнера.
Я обяснил, что буду ночевать у попа Ильи и что, пожалуй, не прочь буду взглянуть на "содержимую", если это никого не затруднит.
-- Не стоит она того, чтобы безпокоить себя, а впрочем, пожалуйте,-- с достоинством пригласил Антоныч следовать за собой.
Шатуновский писарь говорил об Отраве нехотя, с тем пренебрежением, как говорят о предметах неприличных. Фельдшер о чем-то шептался с Вахрушкой и разводил руками.
Антоныч пошел впереди нас со свечой. В сенях была узкая и крутая лесенка, спускавшаяся в нижний этаж. Там было совершенно темно. Мы спустились в такия же сени, какия были наверху, и здесь натолкнулись на Пимена Савельича и каких-то женщин, боязливо прижавшихся к стене.
-- Чего вы тут делаете?-- строго проговорил Антоныч, обращаясь к сидевшему на скамеечке сотскому.
-- А к дочере пришел, Иван Антоныч,-- тихо ответил старик, перебирая в руках свою белую шляпу.-- Значит, к Анисье. Ох, согрешили мы грешные... привел Господь...
Наступила тяжелая пауза. Прижавшияся к стене бабы тяжело вздыхали и сморкались. В запертой на железный болт двери проделано было квадратное отверстие, куда я и заглянул. Антоныч услужливо посветил своим сальным огарком, направив полосу света на "содержимых". Холодная представляла узкую, грязную комнату с одним окном, заделанным массивною железною решеткой. На полу валялась грязная солома. Отрава, сгорбленная старуха лет семидесяти, сидела на единственной скамейке, по-бабьи, подперев голову рукой. Сморщенное старушечье лицо глянуло на нас тусклыми, темными глазами, обложенными целою сетью глубоких морщин. Отрава нисколько не смутилась нашим появлением и только равнодушно пожевала сухим беззубым ртом. У стенки, опустив руки, стояла вторая "содержимая", Анисья, еще молодая бабенка, но с поблекшим лицом и впалою грудью. Глаза у ней распухли от слез, худыя плечи вздрагивали. Она была босая и так жалко выглядела всею своею испуганною фигурой.
-- Мышей тут ловите, телячьи головы?-- Спрашивал Вахрушка, просовывая свою голову к форточке.-- Ах, вы...
Он выругался, но Антоныч сердито его оттолкнул:
-- Не твоего ума дело!.. Все под Богом ходим.