Последний из Рода

Тонкие, не по-деревенски изящные пальцы теребили нежные лепестки. – Могущество.

Защиту. Магию.

– Чувствую, – скривилась я. – Так, значит, вы здесь знаете, что здесь такое? Или только ты в курсе?

– Все в деревне, – безучастно ответила смертная. – Как не знать?

Я пожала плечами. Точно, странная. Блаженная, что ли? Тонкие нервные пальцы по одному обрывали лепестки. Гадает?

– Я видела, как ты с матушкой Глен разговаривала, – безо всякого перехода сообщила женщина. – Как она тебе?

– Как она мне?! – опешила я.

– Какой она тебе показалась? – уточнила вопрос женщина. – Как человек.

– Почтенная стару… женщина преклонного возраста, – недоумевающее ответила я. – А почему ты спрашиваешь?

– Хочу знать, – непонятно объяснила женщина и с интересом уставилась на меня. – Рада, что тебе она понравилась.

– А-а, – вежливо потянула я и решила ретироваться, пока безумица не выкинула что-нибудь еще столь же ненормальное. Первый бутон она дощипала и невесть откуда достала второй. И тоже принялась ощипывать лепестки по одному. Любит – не любит, случится – не случится, верить – не верить, говорить – промолчать…

– Не бойся, – посоветовала смертная. – Эта магия никому не причинит вреда, она только охраняет деревню от всякого зла. Подарок фейри.

– Подарок? – переспросила я, пытаясь соотнести в уме фейри и подарки людям.

– Плата. – Еще один ощипанный цветок летит под ноги.

– За что?

– За девушку, которую он спас.

Бред.

– Не веришь? – не отставала безумица. – В моем роду это было. Прапрабабку матушки Глен утопить хотели. В этой самой реке, на этом самом месте. Я часто сюда хожу.

– Прапрабабку? – вежливо переспросила я. Вот в это охотно верю. Люди все время убивают себе подобных. Смертная, видать, помешалась на семейной легенде. – За что?

– Жениха отравила на свадьбе, – с жутковатым спокойствием объяснила моя собеседница.

– За что?

– Не нравился ей, неволей шла под венец. Она знахаркой была, как и матушка Глен.

И тоже так же звалась. Молодая, неопытная. Хотела усыпить, но не вышло. Всю свадьбу отравила, жених к утру помер, а гости неделю мучались.

Хаос… Люди…

– Как в себя пришли, так и потащили на реку, топить ведьму.

– А почему топить? – не удержалась я. – Ведьм же сжигают, разве нет?

Женщина посмотрела на меня таким взглядом, словно это я, а не она была безумной.

– Топить проще, – сухо объяснила она. – Испокон века здесь кого надо, топили.

Я поперхнулась. Смертные!

– Тогда понятно.

– Тот фейри от своих отстал, весной дело было, – продолжала женщина так, как будто это все объясняло. Я правильно понимаю, что речь идет о весеннем выезде и одном из Весенних Князей соответственно? – Увидел, что творится, вступился.

– Ну и что? – не поняла я. Весенний Князь мог забрать приглянувшегося ему смертного, не вручая никому никаких подарков!

– Не хотели люди ему сразу девушку уступить, он и… пошумел немножко.

Хотела бы я знать, многие ли осталось в живых после того, как разгневали Князя?

– Сама Глен его тогда успокоиться и упросила. Он и предложил мену. Деревня ему Глен отдаст, вину ей простит. А он им источник заколдует. Тот день его силы был, как не согласиться!

Да уж. Фейри здесь знатно порезвился. Нашел себе… слугу? Саррен-воррена?

Игрушку? Рассказал смертным устройство мира, показал свое могущество, поколдовал от души… Узнать бы, кто это был – и чего мне ждать от его магии?

– Та Глен с ним тогда ушла, – нимало не заботясь о том, слушаю я или нет, рассказывала женщина. – Он просил. – Просил! Фейри! Мда… – А деревню – она тогда на дороге стояла – сюда перенесли. У источника охрану поставили и ушли.

Спрятались. Не хотели с другими людьми сталкиваться. В других краях фейри едва терпеть готовы, боятся и ненавидят. А здесь не столько Единому молятся, сколько Князьям.

Я кивнула. Если они увидели фейри в день его силы – я уже ничему не удивляюсь.

Единый еще есть ли, нет ли, а Князь – вот он, рядом. Ушел – так источник остался.

– Та Глен вернулась вскоре, – все так же равнодушно продолжала женщина. – Замуж вышла – сама выбрала. Детей породила. Матушка Глен ее еще застала.

– А потом? – полюбопытствовала я. – Она умерла?

– Нет, – удивилась вопросу моя собеседница. – Фейри за ней пришел. И они оба ушли. Говорят, пока потомки той самой Глен в деревне живут, до тех пор их магия фейри хранит.

Значит, саррен-воррен. Странно, не слышала, чтобы в Весенней Семье кто-то смертного выбрал… хотя… когда это было-то? Не больше двух столетий назад… до того ли мне было? У меня Род вымирал…

Род. А вот что в истории самое странное… потомки Знахарки Глен – это же настоящий Великий Род! А я ни на старухе, ни на этой женщине следов вмешательства баньши не заметила…

– А кто тебе матушка Глен? – спросила я. – Мать твоя? Бабка?

– Человек, – тяжело обронила женщина. – Она – человек моего Рода… Не узнала меня, Нара?

Я остолбенела. Неужели… не может быть!

Женщина засмеялась.

– Я тебя не помню, – запинаясь, промямлила я. Надо же было не заметить, что лепестки не долетают до земли, что ноги не касаются почвы, что волосы свободно рассыпаны по плечам, а платье на женщине зеленого цвета – цвета баньши!

Нет, даже хуже. Я это все заметила, но не придала значения! О, Хаос, до чего же я дошла…

– И не можешь помнить, – сжалилась надо мной баньши. – Я родилась позже тебя, и в смертных землях недавно. Великая подарила меня Раи'Нэ для Рода его саррен-воррен.

Я здесь только два века. И за это время в моем Роду умер всего один человек. Из-за меня.

Женщина указала на свое лицо. Я ее прекрасно поняла. Некоторые баньши специально убивали тех дочерей своего Рода, чьей внешностью хотели завладеть. Не буду врать, что ни за что бы так не поступила, скорее – мне не представлялось случая. А этой, выходит, представился.

– А ты – та самая баньши, которую Великая сделала человеком, – презрительно. Ну да, конечно. Злее наказания для Старших не придумаешь. – Оно и видно. Ты стала хуже думать, Нара. Твоя память не вмещает в себя всего, что должно. Ты не видишь истины, не видишь связи между вещами. Ты слепа к тому, что творится у тебя под носом. Дальше будет хуже, Нара, намного хуже. Ты забудешь все, что делает тебя бэниши.