Преступление Кинэта

XVIII

– Сторож сказал, что вы пришли в девять часов. Вы очень точны.

– Я стараюсь быть точным.

– Пойдемте в эту комнату. Вероятно, она свободна. Не думаю, чтобы господин Леспинас заставил себя долго ждать.

– Здалось ли выследить субъекта, снятого на фотографии?

– Не знаю, право. Это было поручено не мне. Мои поиски шли по другому направлению. Я узнал, что в тот день в больницу Неккера доставили человека, раненого в руку. Ну, да мы все это выясним.

– Какая у вас интересная профессия, сударь!

– Вы находите?

– Да. Мне иногда жаль, что я не вступил на этот путь.

– Не воображайте, что нам всегда уж так весело.

– Но знакома ли вам скука, от которой страдают представители многих других профессий?

– Мне не приходилось сравниваться поступил сюда сразу же после окончания военной службы. Разумеется, если человек готов рисковать жизнью… В ранней молодости я прямо сходил с ума. Из кожи вон лез, чтобы участвовать в трудных предприятиях. Несколько раз чуть не поплатился собственной шкурой.

– Вы были ранены?

– Да. Но не серьезно. В этом отношении я необыкновенно счастливый. Однажды мне прострелили руку. До сих пор осталось два шрама. Негодяй выстрелил из кармана своей куртки. Это мое самое тяжелое ранение. Пустяки, как видите. Но в другой раз меня бросили в воду.

– Неужели?

– В канал. Два прохвоста, которых я выслеживал. Они это пронюхали.

– Где это произошло?

– На набережной Уазы. Прямо против улицы Арден. В десяти метрах от железнодорожного моста. В тени моста. Такие вещи, конечно, не забываются.

– Это ужасное место, правда?

– После определенного часа весь канал считается опасным.

– Как же вам удалось спастись?

– Я недурно плаваю. Однако, это не спасло бы меня, так как я был одет и вдобавок оглушен ударом кулака… Мне невероятно повезло. Я упал на полузатонувшую лодку. Если бы она не была привязана веревкой, я бы окончательно потопил ее… Не знаю уж, как я пришел в себя. Я ухватился за борт лодки, за веревку. Оба мои прохвоста удрали. Тем не менее я вылез не сразу. Помнится, еще добрых четверть часа мерз под мостом. Загремели колеса пролетки. Извозчик долго не соглашался везти меня.

– Я удивляюсь, что людей бросают в канал сравнительно редко. Казалось бы, нет ничего проще.

– Ну, иногда бросают!

– Не очень часто, судя по газетам. Правда, может быть, некоторых не находят. Как по-вашему? Все ли трупы всплывают в канале?

– Говорят, да. А знаете, у меня была еще встряска в этом роде, даже почище. В каменоломне Баньоле. Вы там когда-нибудь бывали?

– Нет.

– С тех пор я только один раз заглянул туда. Все оставалось по-старому. Не знаю, изменилось ли это местечко за последнее время. Возможно. Тогда оно производило впечатление пустыни. В каменоломне были глубокие гадереи. По ночам в них скрывался самый разнообразный сброд. Публика была непостоянная. В общем, не знаю почему, люди там не заживались. Попадались среди них, разумеется, и типичные бродяги. В течение нескольких месяцев в каменоломню приезжали кутить субъекты, страдающие противоестественными пороками. В том числе, по-видимому, и великосветские развратники. Иногда гостиница пустовала. Но вот шайка грабителей, подвизавшаяся преимущественно в окрестностях Сен-Мандэ и Венсена, избрала своим главным штабом тупик одной из галерей. Опасные молодцы! Они нападали на самые лучшие виллы. Два или три раза их подозревали и в более серьезных проделках. Как вам уже известно, я был молод. Я бредил полицией героических времен. Мой начальник понимал это и превосходно относился ко мне. Я переодевался старым бродягой. На глазах у всех шатался по галереям в лохмотьях и с сумой. Из дырки в кармане у меня торчал кусок хлеба. Порой я спал, свернувшись в уголке. В конце концов они перестали замечать меня. Я сделался чем-то вроде собаки, но собаки, понимающей и французский язык и воровской жаргон. Однажды… Навлек ли я на себя их подозрения?… Признаться, несмотря на седую бороду и толстый слой грязи, я выглядел немного молодо для старика… Может быть, им удалось организовать слежку за мной в городе. Так или иначе, они набросились на меня, связали мне руки и ноги, заткнули кляпом рот, не слишком основательно, впрочем, и отнесли меня в самый конец галереи. Я думал, что настал мой смертный час.

– Вы не сопротивлялись?

– Это было бы бесполезно. Я даже не пикнул. В таких случаях никогда не следует портить последний шанс на спасение. Но дело приняло неожиданный оборот. Четыре дня спустя я все еще валялся на том же самом месте. Связанный по рукам и ногам, умирающий от голода. Веревки уже начали перетирать мне кожу. Правда, кляп выскочил. Но кричать не имело смысла. В этом тупике голос звучит очень глухо. На мои крики никто не отзывался.

– А начальник и товарищи? А ваши близкие? Неужели никто не разыскивал вас?

– Я был холост. К родителям моим ходил раз в неделю, а то и два раза в месяц. В номерах мое отсутствие никого не удивило. Я очень часто не ночевал дома. А со службой мне не повезло. Приехала русская царствующая семья. Всех наших разогнали, кого куда. Тем не менее начальник мой кое-что сделал. По его приказанию меня искали даже в каменоломне. Но я никогда не давал точных указаний об этой галерее. Приложили ли они все старания к тому, чтобы найти меня? Не знаю. Во всяком случае, задача их была не из легких.

– Но в конце концов они все-таки нашли вас?

– Нет. В конце концов я освободился от части веревок, благодаря движению, которого не догадался сделать раньше. Впрочем, оно удалось мне только потому, что я похудел. Вы не представляете себе, как может исхудать за четыре дня человек, особенно если он привык много есть.

– И за четыре дня никто не зашел в эту галерею?

– Нет. Это была самая дальняя галерея.

– Никто даже не приблизился к ней?

– Нет, по-видимому. Я же говорил, что публика там не заживалась.

Кинэт с трудом скрывал, какого рода любопытство мучило его. Он удерживался от некоторых вопросов, подходил к ним окольным путем, надевал на них маску.