Преступление Кинэта

VIII

Мужество чуть не покинуло переплетчика, когда он свернул на улицу Вандам. Он вдруг увидал цепь своих поступков в образе катка, ведущего к пропасти по ряду точно рассчитанных зигзагов. Он усомнился не в своем личном разуме, а в разуме вообще.

"Все, что я делаю, разумно. Пусть мне докажут, что я совершил ошибку, настоящую ошибку. По крайней мере, с сегодняшнего утра".

Конечно, прогулка на "место преступления" казалась спорной. Кинэт не дерзал поклясться, что им не руководил тот же слепой импульс, который толкает преступников в силки полиции. Однако, если поступок вытекал из сомнительного побуждения, задним числом он себя как будто оправдывал. Не лучше ли знать, чему была свидетельницей привратница, чему могли быть свидетелями люди, находившиеся у верхнего окна, какой степенью точности и уверенности будут, в случае чего, отличаться их показания? Единственным неудобством этого шага было то, что благодаря ему образ Кинэта сочетался в уме привратницы с идеей преступления. Но некоторая склонность к парадоксальности мысли влекла переплетчика к ряду предупредительных действий, состоящих в смягчении большой грядущей опасности, не зависящей от воли человека, опасности в настоящем, допускающей собственный почин и более или менее поддающейся контролю. Если он окажется замешанным в дело, привратница первая скажет: "Господин, живущий по соседству, с черной бородой, такой симпатичный? Вы с ума сошли. Через неделю после убийства он не имел понятия о месте, где оно произошло. Я сама все объяснила, все показала ему".

И все-таки мужество изменяло Кинэту. Трусливый здравый смысл нашептывал дрожащим голосом: "Остерегайся дерзкого разума. Еще не поздно. Чем дальше ты заходишь, тем труднее повернуть назад".

"21, 23. Это за несколько домов отсюда. Я вижу магазин".

Он замедлил шаги. Однако, поравнявшись с 31 номером, не решил еще, войти или нет. Ему хотелось подумать и, кроме того, привыкнуть к месту нового действия. Он дошел до 37 номера. На ходу разглядел магазин. Фасад метра в три. Дверь не по середине. В наиболее обширной из двух витрин, правой, иллюстрированные журналы, небольшое количество писчебумажных и галантерейных принадлежностей; за стеклом, внизу, рукописные объявления на маленьких карточках. В другой, значительно меньшей витрине, несколько самых простых игрушек и банки с леденцами. Дверь прикрыта щитом, на котором деревянными зажимами укреплены в два ряда иллюстрированные журналы.

Кинэт пошел обратно.

"Можно сделать предварительную разведку, посмотреть, что это за женщина. Никто не дергает меня за язык".

Он открыл дверь. В щите с журналами и зажимами от сотрясения поднялись стуки и звоны, переликающиеся, словно колокола.

Пухленькая женщина лет тридцати, с улыбающимся ртом, слегка вздернутым носом, наивными глазами и светлорусыми волосами, очень недурненькая, в немного зябкой позе сидела за кассой, накинув на плечи черный вязаный платок.

Кинэт не испытывал больше никакого страха. Он отвесил изысканно вежливый поклон.

– Имею ли я честь говорить с госпожей Софи Паран?

– Да, сударь.

Он с достоинством погладил свою буржуазную бороду, обвел взглядом все четыре угла магазина и перешел на конфиденциальный тон нотариуса.

– Мне бы хотелось побеседовать с вами, сударыня, о вопросе, довольно важном. Можем ли мы говорить здесь без помех?

– О, да, сударь. Мне кажется.

Лицо Софи Паран внезапно исказилось тревогой. Она заговорила первая:

– Что-нибудь очень серьезное?

– Во всяком случае, достаточно серьезное. И никого не касающееся.

– При магазине есть комната…

Он бросил взгляд на загроможденный чулан, который она называла комнатой.

– По правде говоря, сударыня, мы можем с таким же успехом побеседовать и в самом магазине. Вы специально никого не ожидаете? Нет опасности, что ваш муж явится неожиданно?

– О, нет. И покупателей в это время у меня почти никогда не бывает. Они появятся не раньше, чем часа в четыре, когда матери пойдут в школу за детьми.

– Хорошо. Впрочем, на случай, если бы пришел какой-нибудь докучливый посетитель, уговоримся, что я представитель крупной бельгийской фирмы, предлагающей вам свои услуги.

Он взял соломенный стул, отложил в сторону картонную лошадку, лежавшую на нем, и уселся, облокотившись на стойку.

– Вот в чем дело. Я очень заинтересован в судьбе Огюстена Легедри.

– Ах, боже мой!… Да, я так и думала, что вы пришли из-за него… Господи!

– Не пугайтесь, сударыня. Я друг Легедри. В настоящее время его лучший друг. И больше, чем друг: адвокат. Если я пришел к вам, то потому, что я посвящен во все, имеющее к нему отношение. И еще потому, что сам он прийти не может… Вы знаете почему?

– Нет.

– Правда?

– Нет… Хотя мне показалось в последний раз, что у него странный вид, но…

– Он ничего вам не сказал?

– Нет.

Переплетчик испытующе смотрел на Софи Паран своими впалыми глазами. Судя по ее лицу, она не лгала.

– Назначил ли он вам новое свидание?

– Нет. Он обещал написать.

– Куда именно? До востребования?

– Да.

– Вы еще ничего не получили?

– Сегодня утром я заходила на почту, и ничего не было.

– Вы не расспрашивали его относительно тех странностей, которые вы заметили?

– Я решила, что он опять озабочен какими-нибудь семейными делами. Мне не хотелось его мучить. Да и встретились мы очень не надолго.

– Именно тогда он и отдал вам то… знаете?

Она покраснела, моргнула несколько раз и попыталась ответить естественным тоном:

– Нет… что?

– Бумаги и прочее… Повторяю вам, я в курсе всего, до мельчайших подробностей. Вы понимаете, что я не взялся бы защищать интересы Легедри, если бы он со мной скрытничал.

Он понизил голос.

– Вы прочли письма?

– Письма? Нет…

Она добавила, протестуя.

– Я не знаю, что в этом пакете. Он заставил меня поклясться не развертывать его. Я не развертывала его, уверяю вас.

– Это очень хорошо. Я заговорил о письмах потому, что содержание их помогло бы вам уяснить себе, какое значение мы придаем пакету… Да. Об этом-то я и решил побеседовать с вами. Пакет не может оставаться у вас.