Страница 4 из 14
– Может, всё же поцелуемся? – с лёгкой усмешкой предложила Варя, вытаскивая Данилу из его смолистых мыслей.
Он подошёл к Варваре, молча обхватил ладонями талию, закрыл глаза и потянулся губами. Каштанка засмеялась и охватила губами его рот. Состоялся первый долгий поцелуй Данилы. Девичьи уста словно обожгли. Не устояв на ногах, оступившись от прилива бурных ощущений, Шпана упал, утянул за собой Варвару. Они лежали на песке – Каштанка сверху – лицом к лицу и изучали глаза друг друга. Варя почувствовала возбуждение Данилы и решила, что сейчас всё произойдёт, чему до этого сопутствовала прелюдия вечного молчания. Но Данила извинился, как можно нежнее сдвинул Каштанку на песок, поднялся на ноги и протянул руку для помощи. Варвара неожиданно громко рассмеялась, без помощи «молчуна» вскочила ступнями на песок, скинула сарафан и оказалась перед Шпаной нагишом.
– Пойдём купаться, мальчишка! – Варя с разбега бросилась в реку. Отплыла метров на пять, повернулась лицом к Даниле. – Раздевайся! Или будешь стесняться? Слабо голиком?
Она даже трусики не надела, опешил Шпана. Он в панике облизывал пересохшие губы и не сводил глаз с налитой груди Варвары. Она, завидев его замешательство, в сердцах послала его куда подальше, поплыла на глубину.
Мысли Данилы смешались в водоворот. Что если он разденется и будет смешон? Если не разденется, будет точно смешон! Как будет выглядеть с торчавшим органом, словно пигмей с копьём между ног? Что если в воде у него ничего не получится – вот она потешаться над ним будет! А если размерчик дохленький, ведь захохотает в усмерть! А упустить такую возможность первый раз в жизни, да ещё с нормальной, красивой девчонкой – надо быть ослом!
Шпана так и не решился. Дико стеснялся, нервничал, бегал по песку. И пока он дрейфовал в панических мыслях, Варя вышла из воды. Провела ладонями по талии, груди, животу, сбрасывая капли. Её добрые глаза ласкали лицо Данилы, ступни оставили следы на песке, приблизились в плотную к его ногам. Шмыгнув носом, Варвара скрутила волосы кулаками и отжала воду. Запрокинула голову, сырые локоны достали поясницы, серые глаза смотрели на бледнеющие облака. Она запустила пальцы в тяжёлую копну волос и стянула каштановый водопад назад, сомкнула густые ресницы; пухленький рот приоткрылся, дразнящий язык коснулся приподнятой губы. Варя застыла на несколько мгновений, предоставляя всю себя непонятному парню: последний штрих надежды.
Впервые Данила разглядывал на расстоянии дыхания нагое женское тело. Красота девичьих изгибов заставляла обожествлять, и остеклила, лишив подвижности.
Ветерок коснулся прохладой. Варя встряхнула тяжёлыми волосами и потянулась за сарафаном.
«Вот она! – орал внутренний голос Шпаны. – Тёлка!.. Голая!.. В метре!.. Готовая дать! Ждущая!.. Нагнулась!.. Что же ты, простофиля, упускаешь золотую рыбку, обязавшейся исполнить пусть одно желание, но како-о-е!»
Варвара стояла одетая и ждала дальнейших подвижек странного парня.
Данила взял Каштанку за руку и повёл домой.
На пороге подъезда, прощаясь, Варвара произнесла:
– Странный ты. С твоей внешностью – все девчонки должны быть твои. А ты чего-то стесняешься, робеешь. Много в жизни прекрасного упустишь. Особенно сейчас, в молодости. Потом эту пору не вернёшь. Жалеть будешь. Молодость прекраснее всего, особенно девчонки в это время. – Варя кокетливо улыбнулась и чмокнула Данилу в губы. – Красота… она в само́й молодости.
Шпана долго высматривал пытливым взором тёмный зёв подъезда. Осознав, что вечеринка закончилась, с болью внизу живота, унылый побрёл к тётке домой, в глубине души кляня ненавистную стеснительность по отношению к красивым девушкам, которые отвечали взаимными игривыми взглядами.
***
Лёжа на диване у себя в квартире, Данила стучал кулаком в стену повторяя, какой же он дурак, упустил такой шанс – реальный, сто процентный шанс. Он не понимал – почему при общении с красотками его охватывает такая робость. С обычными девчонками ведь нормально общается.
Данила зевнул, впадая в дрёму.
А может статься, так правильно, что не получилось с Варварой. У него есть Оля. Хотя считать, что она принадлежит ему – неправильно. Ольга лишь покорила его сердце. Он безумно любил эту девчонку. Наверное, как любят взрослые – настоящей любовью.
Шпана засыпал с лёгкой улыбкой, вспомнив, как Анжела Калина поведала ему, что Ольга давно сохнет по нему. А значит, у них обоюдная любовь. И в этом году он должен – не то, что должен, обязан! – стать первым парнем Оли. Иначе, как сказала Варвара, он упустит в молодости всё самое прекрасное. А позже, когда закончат школу, он обязательно возьмёт её в жёны. Правда, знает ли об этом сама Оля. Он ведь Анжеле и уж тем более Ольге, да и вообще никому не рассказывал о любви к прекрасной однокласснице. Только один раз накололся.
***
В пятом классе отчим застал, как Данила переусердствовал в амплуа поэта. Вокруг письменного стола были раскиданы вырванные и скомканные тетрадные листы из-под неподдающегося стиха, чернела трещина в светильнике от психованного удара кулаком, сломанные ручки и карандаши воткнуты в землю кактуса, пуговицы от рубашки разметались по ковру, а сама одёжка затянута на голове дорогой куклы крепким узлом из-под злобного раздражения: ничего, сестра переживёт – голова-то не отвинчена. Наконец, буквы выведены в более или менее интересный слог, слюни подтёрты, печать облегчения на лице и спокойное дыхание осветляли настроение.
Данила любовался своим трудом и безмятежно рассматривал лист перед глазами. Волосатая широкая ладонь легла поверху глыбой. Ехидные глаза отчима пробежали по строкам, отвратительные губы, которые давно напрашивались на кровавое месиво от скалки, расползались уголками вверх.
Отчим, видимо, пребывал в лирическом настроении, лишь посмеялся над стихом посвящённом любимой девочке. Ни сказав ни слова о бардаке и разбитом светильнике, он побудил Данилу – как идиота! – на откровенный разговор. И малой, в котором ещё осталось – ничтожно мало, но осталось – веры и надежды на доброе, не подумавши доверился и показал фотографию с Олей.
– И ты хочешь сказать, что девчонка красивая? Так себе. Губошлёпая жабочка, – оценил отчим и кинул фотографию на диван.
Данила кипел от негодования и ненависти. Злился на себя, что поведал тайну этому уроду.
***
– Ты что здесь развалился? – громыхнул голос.
Шпана проснулся от тычка в макушку, ресницы нехотя разлепились, непонимающие глаза смотрели на широкоплечего скуластого громилу, обширный бицепс которого под рукавом пиджака, давно погибший под слоем жира, выдавал бывшего штангиста и борца.
– Забыл, где твоя кровать? – Отчим за шею приподнял Данилу. – Давай отсюда, шаркнул кеглями.
Шпана молча встал с дивана, глянул на настенные часы с маятником – в стеклянной дверке отражался затылок и бычья шея, вышел из комнаты, шаркая подошвами тапок по доскам пола.
– Как там тётка поживает? – поинтересовался отчим. – Объел, наверное, бедную?
– Тебе какое дело? – проворчал Данила. – Моя родная тётка к тебе никакого отношения не имеет. Она тебя, урода, презирает.
– Что молчишь? – Отчим стоял в дверях, выставив квадратный подбородок в кухню, и заорал, увидев сколько пасынок отрезает колбасы. – Ты ещё полбатона откромсай! Куда такими шмотками режешь! Не один дома живёшь. И не тебе куплено. Кашу лучше жри. От неё… здоровее будешь! – с усмешкой прогорланил отчим последние два слова.
Данила забросил колбасу в холодильник и шлёпнул отрезанным куском по столу.
– Да подавись.
– Чего-о? – зашипел отчим. – Оборзину обожрался в гостях? А, щеночек?
Данила получил удар кулаком в печень, от боли загнулся и упал на колени. Отчим – мужик здоровый, сейчас с ним не справиться, наверное. Однако, Шпана удивлялся себе – почему ни разу не рассказал своим друзьям: отчима давно бы урыли как червя навозного, но на два метра глубже, да ещё бы на могильный холм насрали. Или неосознанно оставлял месть для собственного клинка? В одном Данила был твёрдо уверен, что пройдёт пару лет и тогда вернёт отчиму всю его обильную жатву: сполна!