Самый лучший комсомолец

Не все люди понимают иронию.

— Я уже заметил, — благосклонно кивнул целый полковник.

Приятно!

Учебно-производственный комбинат от просто «производственного», на мой взгляд, не отличался ничем — стандартная кирпичная двухэтажка с большими окнами с сидящими за швейными машинками дамами внутри. Там же нашелся очень нервный, слышащий и говорящий, плешивый и очкастый директор УПК, которого дядя Петя взглядом заставил зайти в кабинет.

Мужика усадили на стул, меня — в кресло за его стол, остальные расселись на диванах, дядя Петя сверкнул корочкой и выдал трогательные ЦУ:

— Мальчик — главный.

— Это что, шутка? — нервно спросил испытуемый.

— Викентий Петрович, нам немножко нужна ваша помощь. Можем мы поговорить с Поповой Н.В., Степанчук А.Н. и Ивановой Л.Ю.?

— Не можете, — поправил он очки. — Они, знаете ли, не говорят.

«Вы поняли, что я имел ввиду» — прожестикулировал я.

— Хотел бы и я знать язык глухонемых, — грустно расписался в собственной бесполезности БХССник.

А я ведь предупреждал!

— Что они натворили? — успокоился понявший, что мы не по его душу, директор.

— Совершенно ничего такого, за что их стоит увольнять, отчислять и прорабатывать на собраниях. Просто нам нужно с ними поговорить, — выбил я моделям иммунитет.

— А ты кто? — спросил он.

С некоторым внутренним трепетом достал из внутреннего кармана новенькую «ксиву». И откуда чиновники мои фотографии берут?

Очки директора полезли на лоб.

— А теперь у вас такое лицо, что мы просто обязаны после разговора с девушками допросить вас, — грустно вздохнул я. — Извините, Викентий Петрович, работа такая.

Мужик побледнел.

— Надо, наверное, вызвать уважаемых дам? — подсказал я ему.

— Да! Да, конечно! — потянулся он к селектору.

Подождали, я попросил выгнать из кабинета всех кроме Вилки (женщина со знанием языка глухонемых по моему начитавшемуся детективов мнению может помочь) и дяди Вити — у него рожа менее страшная.

Первой посчастливилось отвечать Людмиле Юрьевне. В «неглиже» она казалась симпатичнее. Бледнеет, нервничает, ручки заламывает. Жалость временно отключаем и кивком разрешаем Вилке показать испытуемой фотографию.

Модель немодного в СССР жанра съежилась на стуле и закапала слезками.

— «Я купил это в Москве несколько часов назад», — прожестикулировал я.

На лице Люды появилась самая настоящая безысходность:

— «Он говорил, что продаст фотографию одному хорошему человеку и всё».

Вздохнув, покивал — обманули тебя, нехорошие такие.

— «Сколько заплатил?»

Людмила дернулась, однако нашла в себе силы ответить:

— «Без лифчика — 15. Без низа — 20. Без наготы — 10. Мне 10 было нужно до получки!» — горестно прожестикулировала она. — «Меня теперь из общаги и училища попрут?»

Показал корочку, подождал, пока допрашиваемая вернет дееспособность:

— «Тебе и остальным ничего не будет, если расскажете все, что знаете. Тысячу рублей дам за это и обещание ценить себя больше», — и сочувственная улыбка.

— «Меня его менты потом по кругу пустят и в море утопят», — прожестикулировала она.

— «А я и за его ментами! Вон тот…» — кивнул на дядю Витю. — «Полковник КГБ. Из Москвы. Мы все из Москвы, по прямому поручению министра. Порнографии в Одессе пришел пизд*ец, снизу и до верху. Но женщины-модели нам не нужны — из комсомола выгонять мне не интересно».

— «На восемьдесят рублей в месяц не больно-то и проживешь», — пряча глаза, добавила она.

— «Этот вопрос сложнее, но проблема обнаружена, а значит мы попробуем что-то с ней сделать», — пообещал я.

Не сразу, но обязательно.

— «На улице… есть один фотосалон…» — вздохнув — придется частично поверить пионеру — она начала свой беззвучный рассказ, и Вилка едва успевала записывать показания в папку «Глухое дело».

Выпроводив снабженную бонусной тыщей рублей студентку обратно в цех, допросили следующих, которые добавили в папку нескольких самых настоящих говорящих сутенеров, которые держат притоны с глухонемыми работницами. Товар, по их словам, очень ходовой. Ну а че, удобно — эта-то точно трепаться не будет!

— …Вот такие вещи происходят в славной Одессе на пятьдесят втором году Советской власти, — пожаловался я дяде Вите, когда все трое девушек были допрошены. — Да сюда надо с дивизией работников БХСС приезжать — если только на базе одного «глухонемого» УПК минимум две банды действует — порнографов и торговцев интимными услугами, то что в части полноценно слышащей творится?

— Порт, Сережа, — вздохнув, объяснил наивному ребенку опытный КГБшник. — Ростов, Одесса, прочие портовые южные города — настоящий рассадник всяческого криминала. Иностранцев полно, вот и удовлетворяют спрос интуристов как могут. У нас тоже парочка притонов есть, — признался он, отведя глаза.

— Ваши не тронем, но вот это надо пресекать, — ткнул пальцем в листочек с отдельно выписанными адресами «глухонемых» притонов. — Я понимаю, что дамы туда от материальной неустроенности по большей части идут, но закон есть закон. Я бы вообще публичные дома разрешил, пускай налоги платят и принудительно лечатся от нехороших болячек, но это — потом, а пока вызывайте, наверное, подкрепление — по притонам мы до завтрашнего дня проваландаемся, а я маме обещал не позже десяти дома быть.

Вилка с КГБшником заржали, и дядя Петя позвонил в Москву. Когда он закончил перечислять адреса и скачанную у студенток инфу, я смущенно опустил глаза в пол:

— Дядь Петь, вы — взрослый человек и целый полковник. Мне такое вам говорить не по рангу и вообще хамство, — вздохнув, поднял на него глаза. — Но мне же не придется пороть свои сапоги, как Суворову?

Интеллигентный КГБшник понял правильно, улыбнулся и аккуратно хлопнул меня по здоровому плечу:

— За дело душой болеть — это правильно. Но контору-то не обижай!

— Извините, — покаялся я. — Но я все равно буду звонить и проверять, как там оно вообще идет.

— Обязательно звони, — одобрил дядя Витя.

— На какие темы директора трясти? — спросил я.

Он же «экономический». Дядя Витя снисходительно объяснил и пригласил в кабинет хозяина и невысокую, пышную, нервно потеющую, завитую «химией» тетеньку лет пятидесяти в очках. Архетип: «Бухгалтер отечественный, стандартный, женского пола». Последняя несла стопку журналов учета всего подряд, в два раза большую пёр оперуполномоченный БХСС. Какая галантность!

В журналах я ничего не понимал, но все просмотрел и запомнил, пока подозреваемые объясняли Андрею Викторовичу, какое у них тут передовое заведение для инвалидов.

— Я совершенно уверен, что все у вас в порядке, а вы — честные люди, — вполне чистосердечно отвечал он им. — Это же инвалиды! Ну кто будет на инвалидах руки греть? Имею ввиду — на производстве, — посмотрев на ехидно ощерившегося меня, уточнил он.

— А почему у вас «некондиция» и «обрезки» прямо в день поступления сырья списываются, с разницей в десять минут? — полюбопытствовала малолетняя нейросеть, «доев» бухгалтерию. — Вы разгрузить-то хоть успеваете?

— Иии! — вжалась в стул бухгалтер и заревела белугой. — Ой не губ-и-и-и, это этот черт винова-а-ат! — начала колотить прижатого крепкой рукой дяди Пети к стулу директора кулачками по спине.

— Успокойтесь, гражданка! — лязгнул металлом в голосе дядя Витя.

Помогло.

— Где здесь, Сережа? — подсел он ближе ко мне.

БХССник, как «шарящий», подсел с другой стороны. Объяснил.