Страница 22 из 133
Нет, он не затвердел, древесина у него мягкая, недаром ее любят жевать слоны. Баобаб не возражает: пускай жуют, всю не сжуют — все-таки тридцать метров в обхвате. А из коры его вьют веревки, и он тоже не возражает: новая кора отрастет. И плоды новые отрастут, и листья новые отрастут, хотя вечно их кто-нибудь объедает.
И — живет на свете Баобаб. Как ободрение всем живущим.
Пан Пратхавец
Есть в Польше город, и в этом городе есть дом, в котором помнят о пане Пратхавце. Больше о нем уже нигде не помнят. Потому что в жизни все забывается, и странно думать, что пан Пратхавец мог стать каким-нибудь исключением.
О нем тоже забыли — и все. Пшепрашем, пане, не впадайте в отчаянье, не сердитесь, пане, как вас там зовут?
Но есть в Польше город, и в этом городе есть дом, в котором помнят о пане Пратхавце.
— О, пан Пратхавец! — говорят в этом доме. — Это замечательный пан. В свое время о нем писали во всех учебниках зоологии. И это ничуть не вскружило ему голову — нет, нет, пан Пратхавец не из тех, он принципиально не читает учебников!
О нем говорят: пан Пратхавец — это рыцарь на белом коне. Помните, как он полюбил прекрасную Гирудину и ушел за ней на край света? Он оставил все — нужно побывать в Польше, чтобы понять, как много он здесь оставил. Он оставил этот лес с высокими, прямыми, как мачта, деревьями, каждое из которых растет само по себе, вежливо ни с кем не соприкасаясь и чутко оберегая свою независимость. Он оставил землю, по которой привык ходить, и небо, которым привык любоваться. Он оставил любимый город Краков с его шумной торговой площадью и старой божницей Казимежской. Потому что пани Гирудина была необыкновенная пани, и о ней тоже писали в учебниках зоологии.
Это случилось так.
Пан Пратхавец возвращался домой после битвы, которую вели между собой брюхоногие и головоногие. Пан Пратхавец не принадлежал ни к тем, ни к другим, но он любил битвы и всюду, где мог, принимал в них участие. Головоногие победили брюхоногих, доказав тем самым, что сила не в брюхе, а в голове, хотя на самом деле сила была в пане Пратхавце. Это он воевал за головоногих, и это он победил.
Пан Пратхавец ехал на своем белом коне, держа путь на Краков, где ему готовился пышный прием в Королевском дворце. (Вы были в Королевском дворце? Красиво, хотя, правда, уже не то: слишком много экскурсоводов).
И вот где-то в пути, не доезжая до Кракова, пан Пратхавец встретил прекрасную Гирудину.
Она сидела у дороги и обрывала клевер, тот самый, о котором польский мудрец сказал, что если всю землю засадить клевером, можно сделать счастливыми всех людей. Гирудина сидела и обрывала клевер, потому что тоже хотела быть счастливой.
Пап Пратхавец окинул взглядом клеверные поля и сразу нашел то, что нужно.
— Ах! — сказала прекрасная Гирудина и, потому что клевер уже начал действовать, добавила: — Я такая счастливая!
Пан Пратхавец хотел тоже что-то сказать, но пауза была слишком короткой.
— Я вас люблю, пане Пратхавец, — сообщила Гирудина. — Я вас люблю больше, чем любила Омара, Кальмара, а также Трепанга, Камбануса и Плавунца.
— И вы действительно любили всех этих панов? — деликатно осведомился пан Пратхавец.
— Ах, пане Пратхавец, не будем о них вспоминать! Это была не любовь, это было сплошное разочарование. Пан Омар оказался глуп, как Кальмар, пан Кальмар холоден, как Камбанус… Об остальных и говорить нечего…
Пан Пратхавец, который привык быть в первых рядах, вдруг почувствовал себя в самом конце длинной очереди. Он хотел сесть на коня и уехать, но… Белый конь жевал клевер и был счастлив. Гирудина жевала клевер и была счастлива. Пан Пратхавец сорвал себе листок клевера и посадил на коня прекрасную Гирудину.
Пан Пратхавец! Где ты, пан Пратхавец?
— Здесь я! — пан Пратхавец вылез из-под камня, под которым дремал последние два часа, и уставился на свою подругу. — Ну, чего тебе?
Прекрасная Гирудина была особенно прекрасна в гневе, и, кажется, она понимала это.
— Чучело, — сказала она. — Ты посмотри, на кого ты похож!
Нет, пан Пратхавец не был ни на кого похож, он всегда отличался своей индивидуальностью.
— Не сердись, — сказал он, когда любой другой сказал бы на его месте: «Заткни глотку!», и, вместо принятого в подобных случаях: «Старая ведьма», добавил: — Родная моя!
— Идиот! — сказала пани Гирудина.
На это можно было бы многое возразить, но пан Пратхавец молчал, утверждая свою индивидуальность.
Ну и что? Что с того, что прекрасная Гирудина, за которой он забрел на край света, оказалась обыкновенной пиявкой (впрочем, о ней так и написано в учебниках зоологии, но пан Пратхавец учебников не читал)?
Стоит ли из-за этого выходить из себя? И если жизнь не удалась и в будущем нет никакого просвета — стоит ли из-за этого портить себе настроение?
Нет, не стоит — решил пан Пратхавец и полез под свой камень.
Все далеко. И то, что еще близко, тоже уже далеко. И никому нет дела до пана Пратхавца, никто даже не помнит о нем…
И все же есть один город, и в этом городе есть один дом, в котором помнят о пане Пратхавце.
В этом доме живет мой друг физиолог, который знает о животных столько, сколько знают одни физиологи. Но он ничего не знает о пане Пратхавце. О пане Пратхавце знает его дочь.
Нас было трое в машине, и была ночь, и мой друг физиолог старался не уснуть у руля, изо всех сил борясь с собственной физиологией.
— Вы слышали о пане Пратхавце? — спросила девушка.
И тут она мне о нем рассказала.
— Пан Пратхавец — рыцарь на белом коне. Это ничего, что он маленький рыцарь и конь у него маленький. А может, у него и вовсе нет коня, но все равно он рыцарь на белом коне, потому что такой у него характер. Он победил самого Мечехвоста — этого, знаете, из ракообразных?
Рыцари, рыцари, и каждый на белом коне. Они бродят по дорогам, протоптанным много столетий назад, заезжают в замки, поднимая их из развалин.
— Они встретились на берегу моря, — сказала девушка, — и пан Пратхавец крикнул: «Эй, Мечехвост, вызываю тебя на поединок!» Ракообразный Мечехвост попятился, трусливо размахивая своим мечом. «Оставьте, пан Пратхавец, взмолился он, — зачем нам ссориться?» — «Нет, — сказал пан Пратхавец, — я не оставлю, и я буду ссориться, потому что ты такой-сякой ракообразный и мне противно на тебя смотреть!»
«Не связывайтесь со мной, пане Пратхавец, — попросил Мечехвост. — Я ведь, видите, какой большой, и панцирь у меня есть, и все такое. Подумайте о себе, пане Пратхавец!»
Но пан Пратхавец не стал думать о себе. Он вырвал у Мечехвоста меч и занес над его головой.
«Ах, пане Пратхавец, зачем вы это делаете? Не жалеете себя, хоть меня пожалейте!»
И тогда пан Пратхавец его пожалел.
«Ладно, живи, — сказал он, — только больше мечом не размахивай».
«Я не буду, — сказал Мечехвост. — Я теперь стану совсем другим. Вот увидите, пане, теперь вы меня не узнаете!»
— Въезжаем в Торунь, — сказал мой друг физиолог. — Красивый город, жаль, что не сможешь его рассмотреть.
Я напряженно всматриваюсь в темноту, и передо мной вырастает красивый город Торунь. В центре старинная крепость с бойницами, окруженная рвом, на крепостных башнях перекликаются часовые. А вон там, в окне, сидит молодая полячка и выглядывает кого-то — откуда? Может быть, с прошлой войны?
Не знаю, хорошо ли я рассмотрел город Торунь, Было темно, и, возможно, я увидел совсем не то, что было в действительности.
Мы едем дальше. Мой друг рассказывает мне о Леце, замечательном польском юмористе. «Лец» по-древнееврейски означает паяц — такую маску избрал для себя писатель. На самом деле юмор его очень серьезен и глубок, и в нем мало веселого. Не подпрыгивай высоко, — предупреждает Лец, — иначе из-под тебя могут утащить землю.
Мы едем дальше, осторожно подпрыгивая на ухабах. И свет наших фар рассекает ночь подобно мечу, который вырвал у врага пан Пратхавец.