Страница 85 из 161
Свитер он пока оставит у себя, брюки, конечно, придется заменить, ничего не поделаешь. Ну, а шарф он не отдаст. Шарф — это совсем другое.
В ватных брюках, в гимнастерке, надетой поверх свитера, в телогрейке и армейской шинели Крылов уже ничем не отличался от других красноармейцев, и теперь никто не узнал бы в нем партизана Женьку-пулеметчика.
— А ничего солдат, все при всем, — одобрил старшина. — Только кудри придется снять, нечего лишних вшей разводить. Ну, иди, Крылов.
— Есть.
Крылов пришел к новым товарищам, был как раз обед.
— Садись, партизан! — Костромин пододвинул котелок с супом. Из такого же вот котелка, но не настолько закопченного, Крылов ел в Раменке.
— Сафин, автомат Любарева у тебя? — спросил старший сержант.
Круглоголовый, коренастый, небольшого роста ездовой Сафин пил чай из алюминиевой кружки, дул, вспучивая щеки.
— У меня бери, — сказал он Крылову.
— А пулемет старшине сдай, нам ни к чему.
— Зачем старшине? Я берегу! — возразил Сафин.
— Лошадям, что ли? — засмеялся Пылаев.
— Фриц пугать! — круглое лицо Сафина улыбалось щелочками глаз, ямками на щеках.
Костромин взглянул на часы, потом в окно.
— Поторапливайтесь. Батальон пошел.
От этих слов на Крылова повеяло чем-то уютным и близким. Он вышел на крыльцо: мимо нестройно шагали красноармейцы. Эта колонна была совсем не похожа на Женькин десантный батальон, но и у нее была особая поступь: шли обстрелянные люди. Они спокойно переговаривались между собой, посмеивались, некоторые курили на ходу. Тут же, среди бойцов, шагала санитарка. Крылову и в голову не могло прийти, что это Лида Суслина.
«Хватит спать!» — крикнул сорокапятчикам пехотинец из колонны.
— Топай-топай, пехота! — отозвался Пылаев.
Противотанковая батарея выезжала на дорогу. Крылов зашагал с новыми товарищами в ту сторону, где погромыхивал фронт.
— Но, дохлый! — покрикивал на лошадей Сафин. Пылаев рассказывал о забавном случае в стрелковой роте, наводчик Климов интересовался, когда же выдадут сапоги.
Жизнь продолжалась, люди оставались самими собой. И они, Крылов и Ольга, ни в чем не изменили себе. Ольга не поверит, не должна поверить.
Крылов слышал шаги идущей пехоты, шаги товарищей, и в нем крепла уверенность, что он поступил правильно, что все будет хорошо.
Книга пятая. ФРОНТОВЫЕ ДОРОГИ
«Страшнее войны ничего нет. Мы тут в санитарных частях даже не можем понять, какая это страшная штука — война. Есть люди, которым никогда не понять…»
1
ШЛА ВПЕРЕД ПЕХОТА
Фронтовые дороги. Время отдалило их в прошлое, неузнаваемо изменило в настоящем, а то и вовсе стерло с лица земли. Их теперь и представить себе трудно, хотя они были существенной частью долгой-долгой войны. Эх, дороги, пыль да туман.
Дороги, по которым шагал Крылов, были не лучше и не хуже других дорог. Мартовские, неустойчивые, они то морозно хрустели под ногами, то набухали снеговой жижей; они то тянулись от села к селу, то бежали по бездорожью, а то упирались в тупик.
Тогда полк останавливался. Где-то позади еще двигались массы людей, урчали грузовики и тягачи, скрипели сани, а перед тупиком настороженно вздрагивала тишина.
В марте дороги долгие: жди, когда подтянутся орудия, а подтянутся — опять жди, пока их установят в нужном месте. А как их установить, если всюду хлябь да вода.
И снова, в который уж раз, поднималась пехота, шла по мокрому снегу туда, где застопорилась дорога; шла днем, в сумерках, ночью, шла в метельной россыпи, сбегала с придорожных косогоров, выходила с лесных опушек навстречу пулеметному цоканью и отодвигала тупик. И опять вилась дальше дорога, и опять полк шел вперед, только с каждым разом укорачивались батальонные колонны, редели, как вырубаемый на выбор лес.
Пехота. Ей меньше всех выпало наград и почестей и больше всех доставалось пуль и осколков. Если в непрерывном месячном наступлении пехотинец оставался невредим, ему необыкновенно везло. Средний жизненный срок пехотинца в наступлении — всего три-пять дней. Пехота работала на износ. Именно работала, потому что война — это прежде всего физический труд, сочетающийся с величайшим нервным напряжением.
Ни один род войск не мог сравниться с пехотой по изнурительной тяжести и опасности военного труда, ни один род войск не выполнял такой черновой, на первый взгляд, малоэффектной работы, как пехота. Неудивительно, что о ней меньше всего сложено песен, меньше всего написано: рассказать о пехоте мог лишь тот, кто шагал в пехотном строю, ел горький пехотный хлеб, познал, что чувствует пехотинец, поднимающийся с открытой грудью на пулемет.
В старых кинолентах запечатлены артиллерийские залпы — чаще всего орудий крупных калибров, бомбовые удары, штабы частей и соединений, марширующая к фронту пехота. Но в них совсем мало кадров со сражающейся пехотой — такие снимки уникальны. Военные корреспонденты не очень-то охотно подвергали себя смертельному риску в рядах пехоты. Конечно, и им случалось шагать с пехотой, а кое-кому даже лежать с винтовкой в стрелковой цепи. Но такое бывало редко, именно эти журналисты погибали на войне…
«Царица полей» состояла не из молодцов, подогнанных один к одному, а из обыкновенных людей. Пехота формировалась по принципу: сгодится всякий, кто не подходит для других родов войск. Имеешь какую-нибудь профессию, нужную на войне, — пойдешь в авиацию, в автобат, в артиллерию, на флот, а это уже совсем другое дело, это уже рай по сравнению с пехотой. На войне, как и в мирной жизни, сколько угодно «удобных» и «неудобных» мест и сколько угодно искателей уютных местечек. Ловкачи умели выбиться из пехоты, осесть на интендантских складах, в санитарных поездах, в учебных и запасных полках, в тыловых госпиталях, в дорожно-строительных командах и держались там любыми способами, лишь бы не угодить в пехоту, потому что пехотная служба — самая тяжкая, самая неблагодарная служба на войне. Логика пехотной судьбы особенно жестока: пехотинец мог рассчитывать лишь на один шанс из десяти остаться в живых. Не учитывая трагических судеб пехоты, судеб большинства армейской массы, нельзя представить себе тяготы и бедствия войны, понять психологию солдата и оценить величайший подвиг народа в Отечественной войне. Шли обыкновенные люди. Остриженные наголо, небритые, в помятых, вымазанных землей шапках и шинелях, в ботинках с обмотками, в кирзовых сапогах или в негнущихся армейских валенках, они устало шли по фронтовым дорогам, неся за спиной весь свой солдатский скарб. Они первыми входили в горящие села и разрушенные города и первыми застывали на многострадальной земле. Сколько этих людей перевидел Крылов! Где-то позади, в штабах, они именовались «единицами живой силы», а он жил вместе с ними, смотрел им в глаза, видел, как они ходили в атаку, падали в снег, брели к санитарному пункту.
Пехотные атаки были работой, смертельно опасной и настолько будничной, что уцелевшие после боя пехотинцы редко вспоминали пройденный рубеж или же говорили о нем мимоходом: «Это где Филиппова убило?» Во время пехотного труда ничего не значили формальности устава, потому что ни в какой устав нельзя было вместить реальные будни войны. По количеству людей батальон едва насчитывал определенную уставом стрелковую роту, а в ротах не набиралось и до взвода. Уже и нельзя было сказать, кто в каком взводе, так как по наличному составу взводы не отличались от отделений. Тем не менее отделения были взводами, взводы — ротами, а рота была батальоном, потому что пехота работала на износ.