Страница 36 из 66
На состояние плененного изоморфа спасательные системы корабля сами не среагировали. Грубейший просчет Тима как капитана. Искусственный разум крейсера не владел информацией о изоморфах. Поэтому физическое состояние инопланетника никак не отслеживалось. Он вообще не рассматривался как член экипажа и объект охраны. Хозяин Чаги был для искина корабля чем-то вроде занесенной на борт флоры или живой мебели. Но это еще полбеды. Даже изменение статус Ирта для внутренних систем защиты не помогло провести простейшую диагностику его состояния.
На экране операционного модуля бесстрастно выплывали цифры: давление, температура, химический состав внутренних жидкостей. Но вся эта канитель выглядела по-разному для разных частей тела изоморфа, что совершенно сбивало с толку. Сам факт перепада температур, наверняка, говорил о том, что этот бешеный куст жив. Но почему тогда не двигается?
Тим не помнил Ирта неподвижным. Если тот не охотился, то шарил ростками под кожей. Даже разорванный тараканами на куски, он не долго оставался бесформенной массой, срастался, изменялся. А еще Чага не видел Хозяина спящим. А теперь прошел час и никаких изменений. И Тим просто ждал, не в силах оторвать глаза от мраморной неподвижности лица с черным лентами волос, от светло-серой грудной клетки с офицерскими знаками различия. Слепленный Иртом скафандр наощупь никак не отделялся от туловища, но был местами гладким, местами шероховатым, как настоящий.
Час сменился вторым, а затем и третьим. В запасе до первых результатов разведывательной высадки оставались почти сутки. Цифры жизненных показателей изоморфа то немного менялись, то возвращались к прежним рубежам. Датчики операционного стола слегка попискивали. Этот отравительный звук делал одиночество особенно острым. Мысли рвались в слова:
— Если ты сейчас умрешь, моя жизнь станет проще. Не лучше, но точно проще. Думаешь, я сразу полечу на Землю? Вряд ли. Нужно проститься с Реем. Там, на Орфорте. Вся его кровь ушла в проклятую землю. Он не хотел лететь и спускаться на вашу планету, но остался там навсегда. Самое ужасное, что не могу обвинить в этом тебя. Очень хочу, но не получается. Сам виноват. И с твоей смертью не станет легче, только проще.
Тим опустил руку на застывшую грудь Ирта. Под упругой поверхностью прощупывался рельеф неподвижных узлов. Ростки изоморфа. Они могли прятаться в глубине туловища, но сейчас лежали у поверхности. Чудовище в образе человека полностью в его власти. Вот только как распорядиться властью? Тим не имел ни малейшего представления. Водил рукой потому, чьей смерти хотел и без которого боялся остаться.
— Тебе не понять, что значит чувство вины. Оно мешает общаться с людьми. С друзьями. Даже с Сэмом. Между тобой и миром будто преграда. Как из воды. Если сделать небольшое усилие, можно преодолеть, но зачем? А вот между нами этой преграды нет. Ты тоже зло. Как нелепо устроен мир: убийца моего друга — единственное существо, ничем от меня не отгороженное. В каком-то смысле самое близкое. И лучше бы ты умер. Ради моей призрачной свободы. Очередной иллюзии. Ты прав, охотник, люди живут иллюзиями.
По телу прошла знакомая волна шелковистой дрожи. Предвестие наркотической ломки. Так скоро? В течение полета Тим был связан с изоморфом. Самое долгое слияние. Возможно, отравление настолько сильное, что он сдохнет самостоятельно, так и не успев добраться до дома. Если вообще есть шанс оказаться дома. Скафандр лепился к коже, что-то вгонял в кровь. Дрожь прекратилась, но осталась слабость. Пришлось опуститься в ложемент напротив операционного стола и закрыть глаза. Перед внутренним взором потекли воспоминания.
— Когда я улетал с Марса на учебу, то многое навоображал себе. Картины блестящего будущего. Знал, что умею добиваться того, чего хочу. Если бы кто-нибудь сказал, что закончу наркоманом, один, в летающем корыте, которое слепили из ремонтных комплектов, я бы… Не знаю, наверное, избил бы такого предсказателя в кровь. Самое смешное, что наркоманов не существует в солнечной системе вот уже несколько столетий. Кроме меня. Моя жизнь стала блестящей и неповторимой, в каком-то смысле.
Тим рассмеялся. Что из его бессвязной речи может понять вечно голодная инопланетная тварь? Хотя почему голодная? На протяжении полета Ирт поглощал те же питательные комплекты бортового синтезатора, что и он сам.
— Ты спрашивал о Марсе, моей родной планете? Иногда задумываюсь, может, это судьба: сбежать с Марса, чтобы оказаться на Орфорте. Они в чем-то похожи, красная планета и твой дом. Нет морей и океанов, но есть реки, очень быстрые и очень глубокие. Когда-то, до терраформирования, это были разрезавшие поверхность планеты каньоны. Теперь внутри них течет семь Великих рек, закованных в почти неприступные каменистые отвесы. В некоторых местах течение разгоняется до такой скорости, что водяная пыль обхватывает русло серебристым рукавом. Гонки на байдарках в этих местах идут практически вслепую, и нормально дышать невозможно. Кислорода вообще на Марсе меньше, чем на Земле. Когда я переехал на голубую планету, то долгое время казалось, что энергия прямо хлещет и сил хватает на все. Марсиан на Земле считают выносливыми, но все из-за кислородной эйфории. Организм, привыкший обходится малым, накачивается дозами, от которых клетки просто шалеют. Здесь, на Орфорте, не так. И зима не такая. Пояс холода, как вы называете. Наш холод прокатывается по планете, словно волна от взрыва. Оставляет за собой ледяные купола и вымерзшие пустые города.
Тим отчетливо вспомнил момент перед побегом "Сияющего" из экспедиционного корпуса. Он тогда просматривал данные по Орфорту. Собранной информации о разумной расе было ничтожно мало. В модель контакта могли вкрасться расчетные ошибки. Правильный выбор лететь к более изученной расе. Но данные о малоизвестном периоде холода вдохновляли прыгнуть на Орфорт. Вспомнилась марсианская зима, когда ему было четырнадцать, и самостоятельный, наперекор запретам родителей, поход в жизнь подо льдом. Эмоциональный выбор — всегда ошибка. Идиоты всю жизнь наступают на те же грабли. И контр-адмирал 'Сияющего' заставил команду крейсера повторить безмозглую выходку своей юности. Тим глухо застонал, сел, подтянул к груди колени и обвил их руками. Прошлое вставало в голове картинка за картинкой.
— Люди так и не выяснили, что делают изоморфы в Поясе Холода. И я не спросил тебя. До сих пор боюсь спрашивать, о чем бы то ни было. Возможно, вы, как и марсиане, перебираетесь в более теплое местечко. Смешно, если так. Знаешь, на Земле переезжают с места на место, чтобы путешествовать или сменить обстановку. На Марсе переезды оставляют привкус побега. Когда приходит холод, нужно загрузить платформу барахлом и свалить подальше. Трусливые человечки, сказал бы ты. Мой отец родом с Земли и никогда не суетился перед наступлением зимы. Относился к сборам терпеливо и иронически. А вот мама, коренная марсианка, развивала бурную активность, но не могла внятно объяснить желание уехать как можно дальше. Всеобщая сезонная истерика. Уже позже, после ее исчезновения, когда мы с отцом остались вдвоем, я думал и читал об этом. Все становится понятно, если знать историю освоения Марса. Все родилось из страхов и желаний. И в моей истории тоже.
Тим потер глаза. Когда он рассказывал о себе Сэму, пусть, и не до конца, и через проклятую "водяную" преграду, внутри становилось легко и тепло. А Ирту? Будто вытягивал из брюха пропитанные ядом внутренности. Стыдно, унизительно и неостановимо. Словно он и в самом деле собственность, у которой не может быть тайн. По венам неумолимо текла зависимость.
— Это началось в праздник "Сияющей реки". Потрясающий по красоте день. Бурные потоки реки окрашиваются в цвета радуги, и вся округа съезжается к воде. Насладиться живой красотой перед тем, как оставить город пустым во власть льда и урагана. Позже, на Земле, я понял, насколько странный, почти волшебный природный цикл на терраформированном Марсе. Не зря его называли случайным и неповторимым чудом. Зима там подходит шаг за шагом, выращивая цветы. С первым приближением холода листья желтеют, синеют, краснеют, но висят на ветвях даже с приходом вьюги и когда земля покрывается стеклом льда. Около Дрентона есть деревья, ради которых туристы готовы три дня лететь с Земли. Их палые листья — лакомство, каких поискать. Но у нас такие не выращивали. Везде вдоль рек после мороза ненадолго возвращается тепло с воды, пробирается по мерзлой земле под ледяной наст. Он вспучивается хрустальными куполами, и через пару дней черная почва под ним раскрашивается головками цветов. Последним цветением осени. На второй день лед рассыпается в серебристую пыль, которая искрит на открывшихся ярких бутонах. Бескрайние поля цветов в ожидании удара зимы. В последней попытке подарить семенам жизнь. Свободнокорневые и стебленогие, способные к ледяному фитобиоцитозу, — так учили нас в школе. Опять забавное сходство — растения на Марсе могут перемещаться, как и твари на ваших Просторах. Но не сжирая все живое. В конце осени они двигаются к реке. Ведь дожди — редкость над красной планетой. Поля цветов ползут медленно и неумолимо, а когда влажность воздуха увеличивается, выстреливают в сторону реки свои споры. В плотных оболочках они парят и светятся день и длинную ночь. А потом налетает ураган, и он уносит к речным потокам семена, сорванные лепестки и часть цветов. Что не в силах поднять и донести ветер, то добирается само. Подстегиваемые предчувствием влаги и подгоняемые вихрем, цветы прыгают в реку, чтобы превратить ее в пляску цвета и блеска. А когда ураган стихает, приходит день праздника "Сияющей реки".