Страница 13 из 60
Там было тихо, лишь хлопанье дверей доносилось издалека. Адель без сил опустилась на краешек кожаного дивана, некоторое время тупо глядела на свои белые, скрещенные на коленях руки, а потом яростно, гневно, исступленно прикусила зубами нижнюю губу.
Эта боль, которую она сама себе причинила, вывела ее из оцепенения. В ушах снова зазвучал голос графини де Легон, мелодичный, чуть насмешливый и чуть хриплый. Адель, еще ничего не уяснив до конца, бездумно прошептала имя:
— Мадемуазель д'Альбон.
Она не ощущала сейчас ни боли, ни гнева. Лишь бесконечную, неисцелимую усталость в каждой части тела и пустоту, так, будто из нее вынули душу. То, что она узнала, невозможно было объяснить.
Ей всегда казалось, что только она имеет право на Эдуарда. Они не виделись месяцами, но она ведь любила его. Дезире была его дочерью. Уже это многое объясняло. И тем более трудно было осознать появление вокруг Эдуарда сразу двух женщин, чуждых, незнакомых Адель, — графини де Легон и мадемуазель д'Альбон.
Впрочем, до Беттины ей не было дела. Во-первых, Адель теперь знала, каков Эдуард, угадывала, на что он способен, кроме того, из разговоров с мужчинами она узнала, что граф де Монтрей не святой, что далеко не все, что он делает, — хорошо и мудро, как она по наивности считала, что он посещает уличных женщин, ходит в публичные дома, бывает на самых разнузданных оргиях, и это даже чаще, чем в будуарах знатных дам.
Адель не тревожилась от этого, ибо знала, что ее это не задевает — к ней Эдуард отнесся по-другому, ею он был увлечен и, чтобы там ни было, никогда не равнял с проститутками. Во-вторых, инстинктивно Адель понимала, что Эдуард не мог влечься Беттиной, поэтому графиня де Легон не имела никакого значения, даже если бы она провела с ним сто ночей.
Но Адель с яростью угадывала, сердцем чуяла куда более опасного врага — мать Эдуарда и все, что та олицетворяла. Ей казалось, что не будь графини де Монтрей на свете, рано или поздно Эдуард преодолел бы собственный эгоизм и решился бы связать свою жизнь с Адель. Все — его слова, жесты, взгляды — убеждали Адель в этом, когда она начинала вспоминать их связь. Само существование графини де Монтрей все сломало. Теперь появилась мадемуазель д'Альбон, и была она из того же круга, — круга, ненавистного Адель. Ненавидела она его потому, что чувствовала себя бессильной с ним бороться.
Мадемуазель д'Альбон обладала тем, чего не имела Адель. Она благоразумно хранила свое целомудрие до брака, была скромна, воспитана, невинна. Она была живым воплощением постного понятия «порядочная девушка».
Она ничем не пожертвовала для Эдуарда и должна была получить все, в то время как Адель была готова отдать все, а не получила ничего.
Это было так неожиданно, что Адель в эту минуту испытывала то же, что ощущает человек, сбитый с ног. Иногда она думала: а уж не сон ли это? Возможна ли на свете такая несправедливость? Как Господь допускает такое? Адель только потому сейчас сохраняла некоторое хладнокровие, что ее разум отказывался верить во все это. Нельзя было рвать и метать против того, что казалось такой нелепицей. Эдуард не может жениться на мадемуазель д'Альбон даже по расчету. Если Адель, отдав все, уже тогда, год назад, отказывалась от чести быть графиней де Монтрей, если Дезире была лишена всего, что должна была бы иметь по праву рождения, то почему мадемуазель д'Альбон, которая отличалась от Адель лишь тем, что была зачата в законном браке, и ее мать, старая ханжа, отдавалась только своему мужу, может получить так много и получить так просто?
— Я этого не позволю, — прошептала Адель одними губами, изо всех сил сцепляя пальцы, так, что они в конце концов хрустнули.
«Действительно, — появилась у нее мысль, — я этого просто не смогу позволить. Даже из-за Дезире. И потом… я же этого не вынесу. Это будет слишком несправедливо». Она сидела, пытаясь разбудить в себе ярость, гнев, которые клокотали где-то в глубине подсознания, но ничто, казалось, не могло пробить этой тихой уверенности и полнейшего непонимания того, что она узнала.
Надо все выяснить… Непременно. Ну, а если, не дай Бог, графиня де Легон сказала правду…
Скрипнула дверь. Адель, подняв голову, увидела Фердинанда Орлеанского, входящего в комнату, и радость охватила ее. Кажется, как раз этого человека ей и не хватало. Как могла она провести столько времени с Филиппом? Как можно было расстаться с Фердинандом?
Герцог Орлеанский был удивлен уже тем, что видит ее здесь, и странным устало-доверчивым выражением ее лица. Ему даже показалось, что она всем существом потянулась к нему. Фердинанд был великодушен. Забыв о ссоре, он шагнул Адель навстречу, едва уяснив, что она нуждается в нем.
— Что вы делаете здесь? — спросил он негромко.
— Ничего. Так, сижу…
Он склонился над ней. Улыбка на ее губах была беспомощная, вымученная.
— Это же библиотека, — сказал Фердинанд.
— Да? А я и не заметила.
— Вы кого-то ждали?
— Нет. Я просто… просто думала.
Голос ее звучал безжизненно, изящная головка словно склонилась под тяжестью густых золотистых волос. Шея казалась трогательно тонкой, ресницы были опущены. Фердинанд подумал, что сейчас, в какой-то неуловимый момент, она на секунду стала похожа на десятилетнего ребенка.
Он взял ее руку в свою.
— Что с вами? — спросил он вполголоса. — Уже дважды я застаю вас в таком состоянии, отчего это?
— Оттого, что я очень несчастна, Фердинанд. Да. Несчастна не по годам. — Она усмехнулась. — Мне кажется, я ничем это не заслужила.
— Вы несчастны? Вас так многие любят.
— Наоборот. Меня не любит никто, кроме Дезире. И что мне эти многие?
— Тогда скажем иначе: я люблю вас. Это может вас утешить? Хоть чуть-чуть?
Она взглянула на Фердинанда. Уверенность, что ей был нужен именно он, все возрастала. У него были синие глаза, ласковые, спокойные, изящные руки с длинными пальцами, красивый рот — каждая черточка его внешности будто успокаивала Адель. Она знала, что позже, через несколько часов, горе, которое она испытала, прорвется невиданной злобой, слезами, может быть, даже жестокими поступками, но сейчас было так приятно замереть рядом с Фердинандом в каком-то умиротворяющем покое. Не находя объяснений своему настроению, она невольно подумала: а уж не Эдуарда ли она пытается найти или обрести в герцоге Орлеанском?
— Как странно, что я узнала все это тоже в Нейи, — проговорила Адель вдруг, шмыгнув носом. Ее не интересовало сейчас, поймет ли Фердинанд, о чем идет речь. — Когда-то я именно здесь была очень счастлива.
— Адель, неужели вы влюблены? — спросил он, ласково улыбаясь.
Она не выдержала и тоже улыбнулась:
— Да, и давно.
— А как же ваше жестокое сердце? — мягко пошутил он.
— Жестокое не для всех, мой принц. Для вас, например, оно не будет жестоким. — Она коснулась кончиками пальцев щеки Фердинанда. — Ах, Боже мой, я так виновата перед вами, мой друг. Мы в прошлый раз отвратительно расстались, и я виновата в этом. Не знаю, что на меня нашло. У меня бывают такие приступы: хочется говорить грубо, жестоко, и я никак не могу остановиться. — Она пожала плечами. — Вы были правы, когда говорили, что я отвратительна.
— Пожалуй, я тоже был не прав. Я забыл, что вы не моя собственность. — Усмехнувшись, он добавил: — Впрочем, всем ясно, что такая красивая женщина, как вы, не может быть ничьей собственностью.
Наступило молчание. Адель тихо дышала, не произнеся ни слова, комкая в руках платочек. Когда часы в библиотеке гулко пробили восемь, она вздрогнула. Фердинанд спросил, гладя ее руку:
— Хочется вам идти к ужину?
Она покачала головой.
— Адель, может быть, то, что я скажу, будет совсем не вовремя…
Она улыбнулась сквозь слезы:
— Говорите. Я ни на что не обижусь.
Мгновение он молча смотрел на ее склоненный профиль, влажные длинные ресницы, завитки на стройной шее, потом негромко произнес:
— Адель, я хотел бы эту ночь провести с вами.