Страница 88 из 119
Хижина старухи стояла между вонючим болотом, в которое превратилось заброшенное кладбище, и черным старым гнилым лесом. Влажно тут было и муторно. Все прело вокруг. Пахло гнилью. Дышать было тяжко. Они подъехали к самой хижине, Ёган и Сыч помогли солдату вылезти из телеги. Волков, видя нерешительность на лицах своих людей, только криво усмехнулся и первым шагнул в дом старухи. За ним шли Сыч с мешком в руках, сержант и Ёган. Остальные остались с лошадьми.
Ведьма сидела на корточках у очага, что был посереди хижины, что-то пекла на углях, тут же желтыми пальцами расковыривала и жрала это. А еще что-то мерзкое держала на палке над углями. Увидев Волкова, она вздрогнула и вскочила.
– Что, старая, испугалась? – спросил солдат, подходя к ней. – Видать, не ждала, а говорят, ведьмы – ведуньи, наперед все знают.
Старуха не то засмеялась, не то закудахтала, ощерилась и зашепелявила:
– А-а, коршун-ворон прилетел. Живехонек, здоровехонек. Не берет его ни бабье оружие, ни стрелы мужей добрых. Жив коршун-ворон, снова пьет кровь слабых. Огнем жжет хилых.
– Да заткнись ты, не боюсь я твоей болтовни, – ответил солдат, разглядывая ее.
А старуха не затыкалась, буравила его своим глазом и шепелявила дальше:
– А кожа у него железная, а холопы его дерзки да проворны. Все выглядывают, все вынюхивают.
– Бабье оружие – это ты про яд говорила, которым ты меня отравить хотела?
– Не ведано мне ничего про яды, – снова оскалилась ведьма.
– Сынок твой яд у тебя купил. Сказал, что для управляющего, а сам этим ядом меня хотел травить.
– Ущербный он у меня. Сам не знает, что лепечет. А ты его слушаешь. Нет у меня никаких ядов, зря ты, ворон, меня тревожишь.
– Сержант, в мешок ее. – Волков махнул рукой, поняв, что говорить с ней не о чем.
Сержант взял было мешок у Сыча, но в этот момент ведьма так зашипела на него, словно кошка, так зафыркала, что огромный воин отшатнулся. Глаз с бельмом налился кровью, а здоровый глаз расширился и светился, будто у животного, в полутьме хижины. Сыч и Ёган, как и сержант, замерли, словно истуканы.
– Да чтоб вас! – рыкнул солдат, вырвал у сержанта мешок и хотел надеть его на старуху, но та завыла, а потом снова зашипела по-кошачьи, подняла тощие старушечьи руки, подошла к Волкову сама и, обдавая его гнилым дыханием, зашепелявила:
– Не смей, коршун. Когти свои прочь от меня, глаза свои прочь от меня и сам ползи от меня как от смерти своей.
И в это мгновение солдат почувствовал, как больную левую ногу заломило. Да так, как будто рана открылась. И судорога пошла от нее в левую руку, и заныло плечо забытой болью, и грудь заломило, как прежде, а во рту появился железистый привкус крови.
– Прочь глаза от меня, – продолжала выть ведьма, – все прочь отсюда! А не пойдете – кровью мочиться будете! А ты коли тронешь меня, глаза твои сгниют, и сам сдохнешь в гнили да в коросте. Смерти просить будешь, прочь лети, прочь лети, коршун-ворон!
У солдата перехватило дыхание, вздохнуть не мог. Видел он краем глаза, как Сыч задом вывалился из хижины и Ёган пятится к двери вслед за ним, а сержант замер безмолвным истуканом. Стоит, не дышит, на старуху глаза выпучив.
Волков знал, что с ними. Сталкивался с этим не раз. Доводилось видеть, как липкая лапа страха берет человека за горло, сначала неспешно, как бы пробуя, а потом твердо и накрепко, так что звон стоит в ушах. И сжимает сердце, да так, что перехватывает дыхание и слышно, как сердце бьется, гулко и часто. А потом – белая пелена перед глазами, суматоха, перекошенные лица. Звуки как из подвала, не разобрать ничего. И все! Все! И мечется человек, словно сумасшедший, и суровые мужи визжат как дети, и, бросая оружие, бежит человек, вместо того чтобы стоять, и гибнет, вместо того чтобы побеждать. Это все страх. Знала старая тварь, как раскачать людей, как страх в них вызвать. Страх, который в человеке пробудит ужас, а ужас тот убьет сознание.
И победила бы их ведьма, да вот только солдат такое уже видел. Видал он в своей жизни и страх, и панику и знал, что они с людьми делают. Вспомнил он, как один раз в крепкой баталии вот так же поселился страх. И первый ряд стал притормаживать – сомневаясь. А второй уже остановился – оглядываться. И третий стал разворачиваться – бояться. А четвертый ряд людей так и вовсе побежал, обгоняя пятый, и бросали они свои длинные пики, не понимая, что это то единственное, что может спасти их от конных волн, которые катятся за ними. И бежали они не от того, что их били, а только из-за страха. И погибали под палашами кавалерии только потому, что испугались. Дрогнули – побежали – умерли. Волков знал: страх убивает лучше палашей и копий. Он сам был среди тех, кто бежал.
Все это солдат пережил, все это видел. Но теперь дело было еще хуже. Было еще что-то, что в простом страхе не водилось. Ногу ему вывернуло судорогой, скособочило его, да так, что не пошевелиться, левая рука висела плетью, словно чужая, в груди ломило, каждый вдох с надрывом, противно хлюпало что-то в груди и привкус крови во рту. А ведьма тем временем присела и, не отрывая от него своего страшного глаза, тянет с земли что-то, чего он разглядеть не может. Подняла, и сделала шаг к нему, и что-то выла, выла не переставая. Или смеялась так.
– Не страшно мне, – прошипел Волков тяжело, воздуха не хватало ему, – не испугаешь ты меня, черта с два!
И как подошла она и замахнулась на него наотмашь, тяжелой солдатской рукой отвесил он ведьме оплеуху. Такую, что улетел старая тварь в угол. Закудахтала там жалостно и заткнулась, всхлипывала, лежала, скреблась, сучила ногами по земляному полу, пытаясь то ли уползти, то ли встать.
И судорога сразу отпустила, и боль в груди ушла. Солдат задышал спокойно и глубоко. Выпрямился, расправил плечи. А старуха тоже пришла в себя и, не вставая, поползла к выходу.
– Куда, куда ты? – Он поймал ее за ногу, подтянул к себе. – А ну в мешок лезь, тварина.
Левая рука тоже ожила, наступив старухе на спину, он стал прятать ее в мешок. Закутав ведьму, солдат подошел к сержанту, который все еще стоял, не шевелясь и уставившись в одну точку. Ёган скорчился в углу и бубнил молитвы, осеняя себя то и дело святым знамением.
Сержант вдруг выдохнул, как будто долго не дышал, стал озираться, а в хижину боязливо заглянули Сыч и один стражник.
– Сержант, – сказал солдат. – Проснулся, неси старуху в телегу. Начнет голосить или причитать – сразу бей ее, только не до смерти.
Пришедший в себя великан кивнул и взял старуху, легко, как пучок хвороста, вынес ее на улицу. Он уже не боялся ее.
– Да святится имя Твое, – продолжал бубнить Ёган в углу, – да приидет царствие Твое…
– Хватит уже, закончилось все, молодец, победил ты ведьму, – сказал Волков.
Ёган не верил ему, выглядывал из-за очага, искал ее.
– С ведьмами завсегда так, – заявил Сыч зачем-то, поджигая пучок сухой травы, – но эта очень сильна, очень, у меня аж живот от нее скрутило.
– У меня тоже, – признался Ёган, видя, что ведьмы нет. – Как же мы ее одолели-то?
– Так ты ее побил, – сказал солдат.
– Я?! – спросил слуга, вставая.
– Ты да Сыч, – усмехнулся Волков.
– Говорю же, живот у меня скрутило, – виновато продолжал Фриц Ламме.
– Я видел, как ты облегчился и кинулся задом в дверь, – заметил солдат Сычу.
– Экселенц, я десятка не робкого, но что касается ведьм, то уж тут я против них… – Фриц Ламме развел руками, показывая свое бессилие. – И ничего я не облегчился, просто на воздух вышел.
Он стал ворошить ведьмин хлам по углам, светя себе пучком горевшей травы как факелом.
– А что ты ищешь? – спросил Ёган.
– Надо поглядеть, что тут у нее есть, может, бумаги или чернила. Может, она письма писала. Ну или еще что.
– А что еще-то? – не отставал от него Ёган, чувствуя, что Сыч что-то не договаривает.
– Да мало ли… Золотишко, может быть.
– Золотишко? У нее? – Ёган сомневался, но страх у него уже прошел, и он тоже стал копаться в хламе, тем не менее приговаривая: – Золотишко! Да ты глянь, как она живет. Рвань да гниль.