Конунг

Глава двадцать четвертая Надлежащее время

Акль

Она оказалась никем. Пустотой. Даже те… существа, которых он создал, которые пытались его убить, даже они были кем-то. Или чем-то. Алионель была никем. Она не была звуком. И той пустотой, что между звуками, она тоже не была. У нее не было места в мире. Но она была в нем. И я не мог это исправить.

А когда она ушла, я посмотрел в зеркало и увидел себя. Ровно одиннадцать звуков и шесть пауз. Так просто.

— Хочу тебя кое о чем попросить. О том, что касается всех нас. И тебя и… Алионель.

И замолчал. Смотрел, улыбался. Наблюдал.

Улыбка у Беренара ласковая-ласковая. Но Акль знал: этот вельможа — не Да Арт. Он — как зверь. Зверь тоже смотрит на пищу с нежностью.

— Опять кого-то убрать?

— Нет, нет, совсем наоборот. Вот послушай…

Беренар ушел.

Акль задумался. Ел виноград с серебряного блюда. Виноград был кислый, незрелый. Серебро на его вкус никак не влияло.

Думал он не о том, чего хотел маркграф. И не о том, почему это случилось с ним, Аклем. Акль думал о своем даре. Раньше он полагал, что дар — его. Для него. Теперь он точно знал: не так. Музыка давала ему то, что он хотел, но только один раз вышло по-настоящему. Когда появился меч. Появился не потому, что Акль хотел его, и не потому, что его хотел Да Арт. Так было правильно.

Когда мечом завладел Эберт, Аклю сначала показалось, что это неправильно. Но это была его собственная мысль. На самом деле иначе . Меч и Эберт — несовместимы. Вместе им не быть. Так что через некоторое время кто-то из них уйдет. Но это неважно. Важнее понять: чего хочет дар от Акля? Нет, не так. Что следует делать Аклю, чтобы соответствовать дару?

Акль думал до темноты. Пока не перестал видеть опустевшую виноградную кисть, которую вертел в пальцах.

Суть открылась, когда в комнату вошла служанка.

Пока она, опасливо косясь на Акля, расставляла и зажигала дорогие восковые свечи, Акль постиг смысл. Не важно, что он будет делать, что играть. Важно — как.

Служанка ушла, а спустя некоторое время пришла Алионель.

Акль не стал ее гнать. Разделил с ней сначала ужин, потом ложе. Тело Алионель радовало взгляд и приятно пахло. Еще она была умелой любовницей и, в отличие от других, больше заботилась не о собственном наслаждении, а о нем, Акле. Таково ее место в мире. Акль понимал теперь: у большинства простых существ есть такое место. Собака сторожит двор, Алионель услаждает мужчин, а меч их убивает. И собака, и меч, и Алионель не имеют собственного качества, как не имеет качества пустота. Хороши они или плохи, определяется их соответствием назначению.

Алионель была хороша. И Аклю надлежало проявить заботу. Собаку кормят, меч чистят, Алионель украшают.

— Как же ты меня любишь… — прошептала Алионель, прикладывая нитку жемчуга к обнаженной груди.

Но то была не любовь. Всего лишь забота.

— Я рад, что ты согласился, — рука Беренара обнимала плечи Акля. Спокойно и властно. — Как думаешь, получится?

— Да, — уронил Акль.

Полуденное солнце. Желто-серые камни замкового двора, просторного и пустого.

— Отойди, — сказал Акль, движением плеч сбрасывая руку вельможи.

Беренар нахмурился, но мешать не стал.

Акль достал флейту, и Беренар отодвинулся. Он остался наверху, а Акль медленно двинулся вниз по широким ступеням со щербатыми краями. Полуденное солнце грело лицо. Акль правой рукой расстегнул куртку.

Старые стены, привратная башня… За спиной темный, тяжелый донжон с узкими щелками бойниц…

Вязкая мрачная мелодия родилась сама. Мир задрожал. Запахло грозой и почему-то по́том. Аклю было все равно. Он играл то, что хотел маркграф. Его светлость получит своих демонов. Но Акля это уже не коснется. Потому что он уже знал, какой будет последняя нитка звуков. Равновесие мира будет восстановлено.

Каждому творению подобает время и место, лишь ему одному надлежащее.

Одиннадцать звуков, шесть пауз…

— Дьявол! — воскликнул Эберт. — Он исчез!

— Кто мог знать, — пожал плечами Беренар.

Он тоже был растерян, но не хотел этого показывать.

— Ты! Ты должен был знать!

— Уймись, — сказал Беренар.

Могло ведь быть и хуже. Каждый раз, глядя на дудку в руке мальчишки, Беренар мысленно молился.

— Ты здесь, и я здесь, — сказал он. — А колдуна нет. Не так уж плохо.

Брат его не слушал.

— Дьявол и все его поганое семя! — ревел Эберт. — Где мои воины⁈ Где они⁈

— Петар, можешь распустить людей, — сказал Беренар. — Ярмарка закрылась.

Железные пальцы Эберта впились в камису брата:

— Ты виноват!

— Полегче, братец, — начал Беренар… И вдруг запнулся.

— Господин! — воскликнул Петар.

Он увидел то же, что и Беренар. То, чего не видел маркграф.

— Господин!

— Да обернись ты, безумный! — воскликнул Беренар, освобождаясь от хватки брата. — Обернись!

Стрелки на стенах без команды подняли луки.

Над пустым двором появилась сизая дымка. И она сгущалась.