Страница 47 из 122
Глава двадцать первая Бунт
—…Попрали законы и забыли заповеданное нам великим королем Каролусом Магнусом, — голос епископа Лилльского, зычный, яростный, грохотал под сводами церкви и выплескивался наружу, на площадь. — Забыли установленное им!
Костистое лицо епископа сейчас как никогда напоминало щучью морду.
— Смертная казнь за нарушение неприкосновенности церкви!
Голос лилльского владыки пробирал до костей.
— Смертная казнь за несоблюдение великого поста!
Народ на площади заворчал. Закон есть закон, это понятно. Однако ж…
— Смертная казнь за сожжение трупа по языческому обычаю!
Барсук, слушавший проповедь вместе со всеми, нахмурился. Вспомнил, как по приказу Да Арта сжигали убитых им тварей.
— Смертная казнь за отказ от крещения! И наконец… — Голос епископа стал выше, пронзительней: — Смертная казнь за нарушение присяги на верность королю!
— Дожили, — сказал кто-то за спиной Барсука. — Ланг хвалит законы Каролуса.
Барсук узнал говорившего. Хаш. Один из десятников капитана Петара.
— Пес, — откликнулся другой голос. — Против маркграфа пошел ланг.
И этого Барсук тоже узнал. Еще один стражник. Из тех, что были с Огелем, когда тот пропал.
— Обиделся, что не дали ему музыканта сжечь, — произнес Хаш. И повысил голос: — А громко брешет ланг!
И хлынуло. Придавленная грозным гласом епископа толпа ожила.
— У меня пес и погромче брешет, когда двор стережет! — подхватил кто-то.
— Твой пес двор стережет, а этот свою миску обороняет! — крикнул еще кто-то. — Только жрет и гадит!
Маркграфа на проповеди не было. Зато был капитан Петар. Стоял рядом с пустым графским креслом с суровым лицом.
«Конец епископу, — подумал Барсук. — И поделом твари!»
— Святого человека, франка, едва жизни не лишил! — закричал он. — Против нашей святой франкской церкви пошел!
Толпа взревела.
— Смерть лангу! — надрываясь, закричал Хаш. — Смерть вероотступнику!
— Вероотступник!!! — поддержала его сотня голосов.
Толпа прихлынула к амвону.
Епископ закричал… Но его голос потонул в реве толпы.
Петар махнул рукой.
Десятка два стражников встали между епископом и народом.
Еще дюжина принялась прокладывать дорогу через толпу для своего капитана.
Епископ продолжал кричать, но его уже не слышали. Зато многие видели, как подошедший Петар стянул с руки перчатку и ударил епископа по губам.
Несильно. Крови не было. Но в церкви вдруг стало тихо. Люди, которые только что были готовы сами растерзать ланга, застыли, увидев этот святотатственный удар.
Но Бог не поразил того, кто оскорбил действием священнослужителя во время проповеди. А сам священнослужитель вдруг съежился, попятился… и перестал быть Гласом Божьим, превратившись в обычного испуганного человечка.
— Народ Лилля! — громыхнул в наступившей тишине голос Петара. — От имени нашего господина я обещаю: вскоре будет у вас новый пастырь! А эту брехливую шавку мы отправим туда, где ей и место. За перевал!
— Га-а! — взревел народ. — За перевал!
Епископа схватили, вытряхнули из облачения и голого погнали через толпу. В него плевали и бросали всякой дрянью.
Когда волокли мимо Барсука, тот увидел, что епископ плачет.
Но сочувствия не испытал. Только злую радость.
— Как поступают с собакой, которая кусает руку дающую? — спросил Эберт, с брезгливостью глядя на скорчившегося у ног епископа. Жалкое волосатое тельце. Вытряхнули из одежек, и стал никем. С ним, Эбертом, такого не было бы. Маркграф напряг мускулы и с удовольствием отметил: ему уже тридцать восемь, а сил ничуть не убавилось. — Что молчишь, ланг, собака?
— Проклинаю тебя на веки вечные, вероотступник… — чуть слышно просипел епископ.
Ну да. С веревкой на шее особо не поорешь.
— Я знаю, что с тобой сделать, — озарило Эберта. — Ну-ка пошлите за мальчишкой!
Акля привели быстро. Парнишка выглядел испуганным. А когда увидел голого избитого мужчину на полу, испугался еще больше. И признал в нем епископа не сразу, а когда маркграф велел ему приглядеться внимательнее.
— Снова требовал отправить тебя на костер, — сказал Аклю маркграф. — Забыл, что ты теперь мой друг. А моих друзей не сжигают. Сжигают тех, кто на них покушается. Понял меня, ланг? — Маркграф брезгливо пихнул епископа острым носком сапога.
— Вы все будете гореть в аду… — просипел епископ.
— Не думаю. А вот ты — будешь. Отправь его в ад, парень! Прямо сейчас отправь! Верни ему флейту, Петар.
Капитан замешкался. Глянул вопросительно на господина: правильно ли он понял? Отдать колдуну то, что дает ему силу? А что потом?
— Немедленно! — рявкнул маркграф. И мягче, Аклю: — Я верю тебе, мальчик. Ты умеешь быть верным. Я это ценю.
Акль неуверенно взял флейту. Ему было не жаль епископа. Но
— Делай, что велено, — злобно прошептал Петар. — И не дай тебе Бог что-нибудь выкинуть. Сдохнешь самой страшной смертью. И ты, и твоя сестра, и трактирщик с его блудливой дочкой.
«Да он до смерти меня боится», — подумал Акль. Смешно. Капитан Петар, страх всего Лилля, боится его, Акля. И правильно боится.
Подумалось: как бы так сыграть их всех сразу? Чтобы и исчезли они все разом… Можно ли? Надо поразмыслить.
Петар ткнул кулаком в спину: играй!
Епископ скалился. Вот он не боялся смерти. Он ее предвкушал.